В ванной

Лучшая возможность узнать можешь ли ты доверять

человеку — довериться ему.

Эрнест Хемингуэй

      Для Освальда тема доверия всегда была… Больной. Слишком уж часто он доверял тем, кому не стоило, слишком часто был наивен и слишком часто платил за это невозможно высокую цену. Мужчина чуть жмурится и сильнее съезжает вниз, под горячую воду, стараясь немного отогреться. От пара смоляно-черные волосы слиплись и опали, превращаясь в совершенно непривлекательные сосульки. Дрожь вновь мелкой рябью прошлась по телу, и Пингвин невольно втянул голову в плечи, полной грудью вдыхая влажный горячий воздух.       Все равно холодно, все равно где-то в груди что-то болезненно ныло, сжималось… Или расширялось настолько, что невозможно было дышать. Было страшно. Да что уж и говорить, его охватывал ужас лишь от той только мысли, на что он согласился.       Все его тело — сплошная карта расплат за свои ошибки. Каждый шрам — бесконечно болезненная и долгая история доверия, где лишь он один думал, что он значим, что дорог, что… Возможно, любим. И Кобблпоту хотелось стереть каждый из них, вместе с тем колючим комом злости и отчаяния, чтобы просто спокойно вздохнуть, не сожалея о прошлом. Он понимал, что это глупо, ведь все это… Было его историей. Все это превратило его в того, кем он является сейчас. Но неужели, не переживи он всего того, что было, он так и остался бы мальчиком-с-зонтиком-у-юбки-Фиш?.. На это мужчина уже не мог получить однозначный ответ. Пускай это Готэм, но заставлять идти время вспять никто ещё не научился. Во всяком случае, пока что. Подрагивающие кончики пальцев касаются раскрасневшихся от жара щек, стирая неровные солоноватые дорожки.       Его прошлое не давало поверить в то, что все происходящее являлось правдой. Не иллюзией, не очередным обманом или сном, после которого возвращаться в реальность особенно горько. Но сны были сказочны, а эту обшарпанную ванную собственного особняка едва ли можно было назвать чем-то прекрасным. Реальность тут мелькала всюду: в облезшей по краям эмали чугунной ванны, в грязно-алых разводах на стекле (ему очень хотелось верить в то, что это не кровь), да и вообще во всем, что его окружало и кем являлся он сам. Только вот вода вокруг молочно-белая и пахнет травами.       В памяти калейдоскопом проносились моменты, когда его мама заботливо подготавливала для него ванну, добавляя в воду какие-то масла, пену и черт знает что ещё — Гертруда была женщиной изобретательной — и каждый раз у Освальда создавалось впечатление, что с его души смывается вся та грязь, что накопилась от жизни в этом прогнившем городе. Это было настолько давно, что казалось, что прошла уже целая вечность.       Но сейчас с ним был Эд. Он был снова рядом, переполненный виной настолько, что она плескалась неутихающим океаном в его карих глазах. И он даже не пытался это скрыть. От этого было дурно и тошно, хотелось как следует встряхнуть этого долговязого мужчину за плечи и буквально прокричать о том, что они ведь попробовали начать всю их историю с чистого листа, так на кой черт тянуть в это «новое» что-то «старое»?! Но каждому из них было понятно, что не все так просто. Невозможно в секунду забыть все то, что между ними было, невозможно было спать без револьвера или ножа под подушкой, невозможно было скинуть за раз все это напряжение, пускай это «за раз» длится уже для них несколько месяцев. Доверять все ещё слишком страшно. Но Освальд старается. Из раздумий его выдергивает совсем тихий и осторожный стук в дверь.       — Освальд, все в порядке? До боли знакомый голос ядом заливается в уши вместе с ароматной водой.       — Освальд?.. Мужчина слегка приоткрывает глаза и судорожно выныривает, стараясь отдышаться. Не хватало еще утонуть в собственной ванной.       — Д-да, конечно, что-то случилось? За дверью слышится тихий облегченный вздох.       — Ты очень притих и сидишь так достаточно долго… Долго? Правда, сколько он тут находится?       —…и я принес тебе одежду, разрешишь зайти?       Между складок мягкой ткани черным пятном мелькает дуло пистолета, молоко воды смешивается с кровью, все розовеет, карие глаза смотрят на него дико, с ненавистью, пока он беспомощно захлебывается этим ароматным кипятком. Пингвин мотает головой, вздыхая тяжело, медленно, зачесывая назад слипшиеся пряди.       — Освальд?..       — Да, заходи, Эд…       Дверь приоткрывается, и в помещение тенью проскальзывает Нигма, оставляя стопку свежей одежды на небольшой тумбе. Никаких черных пятен, руки Эдвард будто специально держит перед собой, открывая ладони. «У меня ничего нет с собой, я не причиню тебе вреда.»       — Как твоя нога? — после нескольких неловких секунд молчания спрашивает Эд, рассматривая мокрую взъерошенную птицу.       — Уже почти не болит, — с легкой улыбкой отвечает мужчина, аккуратно сползая в ванну ниже, скрывая угловатое тело в молочной воде.       — О, это отлично! Я тогда, наверное, пойду и…       — Останься.       Нигма замирает, так и не коснувшись пальцами ручки двери. Будто не веря тому, что он сейчас услышал, Эд поворачивается обратно медленно, смотря с нескрываемым удивлением на Пингвина.       — Останься, пожалуйста, — повторяет Освальд, все еще не смотря на Загадочника. Казалось, над ним сейчас будут смеяться, упрекнут и…       Все мысли вылетают из головы, когда рядом с ванной Эдвард опускается на колени. Наверное, это весьма неудобно, полотенце на полу тонкое, плитка совсем скоро начнет сильно давить на коленные чашечки.       — Хорошо, Оззи.       Звучит непривычно до жути, но Кобблпот улыбается, чуть расслабляясь, доставая из воды руку. Ладонь мокрая, широкая, мозолистая, узловатые пальцы легко цепляются за чужую кисть, чуть сжимая.       — Помыть тебе голову?       Слишком близко к шее, Эдварду хватит силы свернуть ему голову или задушить, лишь стоит показать слабину.       — Давай.       Сухие губы касаются чуть сбитых костяшек, длинные руки дотягиваются до шампуня. Освальд привстает, неловко меняя свое положение в тесной ванне, почти поворачиваясь к Эду спиной, обнажая острую линию плеч.       Нигме хочется улыбнуться. Улыбка легкая, но искренняя и… Наверное, даже чуть-чуть счастливая. Он открывает небольшую баночку с характерным щелчком, погружая на несколько секунд кисти свои рук в теплую воду. Касается черных волос мягко, осторожно, неспешно начиная намыливать и массировать кожу головы, слегка царапать её короткими ногтями, вслушиваясь в чуть сбившееся дыхание. Спокойно. Влажно. Тепло.       Пингвин расслабляется, тает от бережных прикосновений, невольно прикрывая глаза. Возможно, он был бы даже не против смерти от удушья, если последними воспоминаниями для него станут эти нежные руки и длинные пальцы в его волосах.       — Как твой день? — нарушает уютную тишину Нигма, мягкими массирующими движениями проходясь за ушами, вызывая легкую стайку мурашек.       — Напряженно…       — Гордон?       — Гондон… — фыркает Кобблпот и улыбается от тихого хриплого смеха за своей спиной.       — Освальд! Ну за что ты так с «о великим героем Готэма»? Вопрос дурацкий, риторический, Эд был полностью согласен с такой вольной интерпретацией фамилии человека, который порядком попортим им двоим крови.       — За все хорошее, Эдди… — Освальд выдыхает и легко перехватывает запястья мужчины, перекладывая его мыльные ладони к себе на плечи. Почти не страшно, он контролирует ситуацию.       — А он делал что-то хорошее? — Нигма давится смешком, кончиками пальцев скользя по влажной коже, очерчивая шрам на плече, хрупкие ключицы.       — Возможно… В своих снах, например…— с улыбкой отвечает Пингвин, большим пальцем мягко оглаживая выступающую косточку на запястье. За спиной слышится тихое шуршание, из-за которого Честерфилд успевает вздрогнуть.       — Все хорошо… — звучит у самого уха. Теплое дыхание касается обнаженного плеча, но Нигма застывает в нерешительности.       — Позволишь? Отчего-то Освальд смущенно краснеет и чуть отворачивает голову.       — Да…       Сухие губы легко сцеловывают солоновато-горькую капельку влаги с алебастровой кожи плеча. Пингвин давится вздохом, невольно сжимая кисти чуть крепче. Теплые губы будто исследуют каждый изгиб, запоминают каждую родинку, каждую веснушку, касаясь легко и ненавязчиво. Влажные ладони будто на пробу скользят с плеч на гладкую грудь, замирая. Освальд не останавливает. Для него доверие — возможность касаться. А он до боли хочет поверить Нигме вновь.       Широкие ладони плавно погружаются под воду, скользя по напряженному телу. Это своего рода общение, в котором нет места пошлости. Эдвард не обращает внимания на промокшие рукава рубашки, грудью прижимаясь к обнаженным плечам мужчины. Ткань намокает, липнет, но до этого никому нет дела. С губ слетает тихий искушенный вздох, Пингвин откидывает голову на плечо, прижимаясь к нему мыльным затылком. Длинные пальцы медленно обводят каждое его несовершенство, каждую острую линию, каждый шрам, и Кобблпот готов поклясться, что обнажено не его тело, а сама душа, которую Нигма с присущей ему педантичностью считывает, изучает, запоминает каждую мелкую деталь. Пальцы Эда вздрагивают, когда доходят до аккуратного круглого шрама на животе. Он замирает весь, напрягается так, что если коснуться — зазвенит, как натянутая струна. И Освальд касается, накрывая чужие руки своими, сжимая и плотнее прижимая к собственному телу.       — Прости… — в сотый раз хрипло слетает с губ Загадочника.       — Я давно тебя простил, Эд, — со вздохом отвечает Освальд, влажным лбом прижимаясь к чужой шее, продолжая медленно и осторожно поглаживать кисти мужчины под водой, — очень давно…       — Такое… Разве прощают?       — Но ты ведь сейчас рядом.       Почему-то сейчас это говорится с такой легкостью, будто не он несколько минут назад думал о скорой кончине от рук этого мужчины. Просто потому, что так уже было. Просто потому, что это Эдвард Нигма — его погибель, сила и самая страшная зависимость, которую он не способен убить.       — Ты мне до безумия дорог, Освальд…       И Кобблпот сдается, медленно тает в чужих руках, давая забраться в самые темные уголки его души, вверяя всего себя полностью. Ведь никак иначе он не сможет проверить правдивость этих слов. Будет ли для них это счастливым концом или на его сердце и теле появится очередной и уж точно последний, смертельный шрам? Не известно. Но сейчас для них существует лишь эта ванная комната и сплетенные в единое целое их израненные Готэмом души, образующее нечто большее, чем есть они сами.