Ревность

Жарко. Деревянные половицы скрипят под каждым шагом. Она ступает слепо, неуверенно, спиной, не разрывая поцелуй, словно задохнется, если не будет чувствовать его хотя бы секунду. Она ступает слепо, неуверенно, спиной, а его ладони взбираются по ее талии выше. Душно. Дышать тяжело, воздух выжигает легкие, опаляет грудь, и сердце выплясывает ритмичный танец на пепелище. Последние отблески солнца сияют сквозь шторы, и полутьма комнаты обволакивает их с нежною страстью. Горячо. Его кожа горяча, ее мысли горячи, кровь, что разливается и бурлит в их венах, горяча, как никогда раньше. Она кусает его губы, жмется к нему, пропуская пряди серебряных волос сквозь пальцы, спускаясь ниже, ладонями проводя по мышцам живота, что подрагивают податливо под ее прикосновениями. Хочется больше, сильнее, хочется его всего без остатка, все, что он может дать и все, чего не сможет вовек, потому что желание ее слишком велико для простого смертного. Мучительно. Аль-Хайтам сминает ткань ее платья, очерчивая талию, грудь, поднимаясь к шее и чуть сдавливая. Вены под его рукой пульсируют в темпе дикого вальса. Хочется быстрее, быстрее, потому что туман заволакивает разум белою пеленой, растворяя постепенно все вокруг, кроме ее тела. Лодыжки упираются в бортик кровати. Хочется, чтобы он взял ее так, что она звезды увидит перед глазами, что имя забудет свое. Аль-Хайтам приподнимает ее, поворачиваясь, и садится на край. Она медлит. Хочется слишком много. На его бедрах она чувствует себя королевой. Вжимается в его пах и стягивает волосы его обеими руками, целуя грубо, жестко, прокусывая губу и проводя по ней языком, слизывая алые бусины. Его ладони ложатся на талию. Аль-Хайтам сдавленно выдыхает в поцелуй, когда она трется бедрами о ткань его штанов, приподнимаясь и опускаясь медленно, болезненно желанно. Вверх — прижимаясь всем телом к его груди, вниз — выгибая спину и задерживаясь на несколько секунд, играя с ним, ерзая, чтобы после повторить все сначала. Он сдавливает ее корпус, ускоряя движения, прижимая к себе, и ему становится тесно в собственном теле. Она покрывает поцелуями линию подбородка, оттягивая его голову назад, и кончиками пальцев почти невесомо водит по низу живота, спускаясь дразняще ниже, к ширинке, но тут же возвращаясь обратно. Аль-Хайтам чувствует трескучее электричество, растекающееся по телу. Жарко, душно, горячо, мучительно. Прелюдия затягивается, но возбуждение лишь растет с каждою секундой, и не хочется, чтобы это заканчивалось. Они смотрят в глаза друг другу неотрывно. Он забирается под ее платье, оглаживая бедра, и пробирается выше, сминая груди. Она прикусывает губу. Выжать из него все, забрать все, что он может дать и то, чего не сможет вовек. Ее рука ложится на напряженный пах. Жарко, душно, горячо, мучительно. Она промокла насквозь, а они еще даже не начали. Пальцы сами собой заползают под его кушаки, к самому напряжению. Аль-Хайтам шипит, когда она проводит по всей длине, почти скалясь и смотря из-под опущенных ресниц, и это становится последней каплей. Он резко скидывает ее с себя на отчаянно скрипящий матрас. В Бездну платье — оно тряпкой летит на пол. Аль-Хайтам нависает сверху, сдавливая одеревеневшей ладонью ее шею, и в голове одна лишь единственная мысль: взять ее так, что она звезды увидит перед глазами, что имя забудет свое. Она скулит жалобно, когда он кусает ее плечо до боли, оставляя алую отметину, и спускается ниже. Красная дорожка — от плеча до груди, до самых ареол. Она обвивает ногами его торс, извиваясь под ним ящерицей и сжимая простыни до побелевших костяшек. Тупое возбуждение пульсирует в висках, а аль-Хайтам чувствует его запах, и он отдается обильным выделением слюны. Взгляд сверху вниз мутных от желания зеленых глаз. Его пальцы впиваются в бедро. Должно быть больно, но она не чувствует, выгибая спину и вжимаясь в него, словно хочет слиться в единое целое. Раз — он выпрямляется над ней, выдыхая. Два — его развязанные кушаки свисают изумрудным тряпьем, и он разводит ее ноги чуть шире. Три — впивается в ее губы. Рывок — и он внутри, с влажным шлепком врезая свои бедра в ее. Она стонет на выдохе, хнычет, напряженною рукой вдавливая простыни в матрас. Жарко, горячо, мучительно, запах его феромонов глушит сознание, душит, не дает дышать. Аль-Хайтам скользит ладонью по ее ягодице, под спину, меняя угол проникновения, и закусывает щеку изнутри, когда она сжимает его в себе. Одного лишь ее взгляда, одного стона хватает, чтобы он послал в Бездну весь свой хваленый самоконтроль. Осознание того, что она полностью в его власти, поддавшаяся, послушная, — опьяняет. И все же… Движения резки. Он удерживает ее бедра на месте, возвышаясь над нею, и вгоняет глубоко, до основания, вслушивается в ее всхлипы. Ее ноги крепко скрещены за его спиной, и каждый толчок отдается сладкой дрожью на кончиках пальцев. Кровать натужно скрипит. Аль-Хайтам хмурится. Ее волосы спутаны, пряди прилипли к лицу небрежно, в мутных глазах читается беспрекословное обожание. Ему нравится до дрожи в груди то, как она подчиняется, нравится, как выглядит она под ним, стонущая от каждого движения, но кое-что покоя не дает, заставляя злобу вязкою желчью сочиться в желудке. Резкий толчок, еще один, еще, еще, еще — словно вымещает гнев. Ногти оставляют красные полумесяцы на ее бедрах, и без того бледная кожа белеет вовсе. На груди ее сияют пурпурные отметины со следами зубов. Сходить будут долго. А когда сойдут — он сделает еще. Ревность — это не про аль-Хайтама, нет, разумеется, нет. Дело вовсе не в ней, нет, нет. Это глупо, бессмысленно, иррационально. Он не может ревновать. Но перед глазами стоит картинка ее милой беседы с Кавехом, и почему-то хочется вдавить ее в матрас с такой силой, что она разучится говорить. Он рывком подтаскивает ее ближе к себе. Склоняется, касаясь прядями волос ее щеки, грудью чувствуя рваное дыхание. Локтем упирается в простыни чуть выше ее головы и смотрит в глаза. Она обнимает его за плечи и сводит бедра, будто заключая в тиски. Ревность — это не про аль-Хайтама, нет. Дело вовсе не в ней, нет. Это смешно, иррационально. И все же перед глазами стоят эти их миленькие улыбочки, и почему-то хочется взять ее так, что она не сможет ходить. — Больно, — она шепчет, ежась. Он не слышит, не слушает. Кусает кожу на сгибе шеи, запускает пальцы в спутанные пряди, стягивая с силой, и движения его все так же грубы и резки. Она ерзает, тихо хныча, и упирает ладони в его плечи, отталкивая от себя. — Хайтам, — и голос ее подрагивает, — пожалуйста…мне больно. Он останавливается, приподнимая голову. В ее глазах поблескивает тускло тень слез. Заигрался. — Прости, — прочищает горло, и ослабляет хватку на бедре. Аль-Хайтам целует ее неожиданно мягко. Ревность — не про него, нет, разумеется, нет. И все же эта дрянь выгрызает неприятно изнутри. Он ругает себя мысленно за то, что потерял контроль. Делать ей больно — последнее, чего ему хотелось, и он чувствует мучительный укол совести. Аль-Хайтам касается искусанными губами ее виска. У него плохо получается выражать свои чувства — не привык, да и человек он не такой вовсе, но иногда приходится понимать, что, какой бы позиции ты ни придерживался, позиция эта — «от сих и до забора». Он не хочет потерять ее. Она чуть расслабляется, запрокидывая голову назад и прикрывая глаза, но даже так видит перед собою его лицо. Лицо, которое заменить может прелюдию как таковую, потому что сам взгляд его действует на нее лучше любых прикосновений и слов. Аль-Хайтам проводит ладонью по лицу, стирая будто остатки глупого своего эмоционального всплеска, и смягчается. Тупое возбуждение утихло слегка, рассеивая туман в голове, и гнусные картинки перед глазами рассеялись вместе с ним. Почти. Мягкий толчок — выдох, еще один — поцелуй в шею. Ему до дрожи нравится быть между ее ног, до дрожи нравится видеть ее, подмятую под себя. Она стискивает горячую ладонь на его предплечье, упертом в матрас, и он останавливается на секунду, чтобы переплести с нею пальцы. Нежность — это не всегда про аль-Хайтама. Это тоже иррационально и бессмысленно местами, но порой бывает попросту невозможно игнорировать этот теплый огонек в груди. Идеально разглаженные простыни превращаются в скомканное месиво, матрас съезжает в сторону, тупое физическое желание разбавляется чем-то более возвышенным. Это случается, когда плотское смешивается с платоническим? Она подмахивает бедрами, закусывая губу и рвано поскуливая. Вторая рука обвивает его шею, зарываясь пальцами в серебряные пряди на затылке. Ее бедра стискивают его торс с такой силой, что кости едва не хрустят, когда она изгибается дугой и выплескивает напряжение в сдавленном вскрике сквозь стиснутые зубы. Задыхается, хватая ртом воздух громко, жадно, и ногти царапают его шею. Ее тело дрожит мелко, словно не может вынести взрыв в низу живота, и аль-Хайтам тихо шипит, сдавленный внутри нее. Ему требуется еще несколько размашистых, резких толчков, чтобы его собственное напряжение выплеснулось наружу, и он чувствует себя полностью опустошенным, едва не изможденным, тяжело выдыхая в ее плечо. Ревность — это не про него, нет, нет. Но алые отметины не сойдут с ее тела еще очень долго, ярким молчаливым знаменем сияя его торжеством.