Впервые без сожалений.

***

      Хотеру два года.       У Хотеру вмиг выжигаются пряди, они вспыхивают цветом кислотным и ядовито-синим — таким едким и ярким, что в глазах теперь рябит. Маленькое солнышко Ру-чан смотрит в зеркало и шокированно округляет моргалки.       А после, когда осознание обрушивается на нее огромной волной, Хотеру взрывается радостными криками и срочно бежит хвастаться родителям.       Мама тогда пекла выпечку на просторной кухне. От нее пахло корицей, сладостью и запахом слоеного теста — Хотеру помнит его очень хорошо, потому что мама занималась этим чуть ли не каждые выходные, а пекла она так вкусно, что пальчики оближешь — хотелось еще.       Ру — маленькая, несносная и сияющая ярко-ярко — прижимается маме к бедру и звонко-звонко смеется. А потом ее поднимают на руки, и Хотеру кладет свои малюсенькие пухлые ладошки на крепкую горячую шею. Ру поднимает глазки и смотрит.       Впитывает. Запоминает качественно.       Мама улыбалась. Она громко и звонко смеялась, говорила на французском: «Ma très chère chérie». Ру только и делала, что улыбалась местами беззубо. Она ласково гладила мамины скулы, тянулась за поцелуями. И мама никогда не отказывала — зарывалась Хотеру в сгиб шеи, хохотала, прижималась губами ко лбу, веснушчатому носу, обнимала крепко-крепко.       Мама была сильной.       Мама была второй. ***       Хотеру шесть с копейками. В их доме случается пополнение: у нее теперь есть сестра.       Младшая. С глазами цвета синего и медового-желтого. С мириадой веснушек на пухлом розовом лице. — Познакомься, это Хотеру, — и мама любезно наклоняется ниже, чтобы Ру могла это чудо в кулёчке увидеть. — А это Хитока.       Хитока — думает Хотеру. — Цветочек. — Привет, — Мидория склоняет голову набок, протягивает мизинчик и просовывает в чужую крохотушную ладошку. — То-чан.       То-чан сначала моргает. А после — улыбается глазами морщинками, когда сильнее сжимает чужой мизинец в своих пальцах.       Первое слово Хотеру — мама.       Первое слово Хитоки — Ву.       Сестрёнка Ву. Которая позже превратится в Хову, а там уже — в Хотеру.       Хитока улыбается Хотеру беззубо и нежно. Улыбается так, как способны только лишь дети — искренне, со всей своей чистой душой.       У Хотеру ёкает сердце и спирает дыхание. Она смотрит на это маленькое-маленькое чудо перед собой и понимает, что свернет за нее целые горы. Хору обнимает свою сестру так сильно, что сама задыхается. Она говорит ей, что никогда никому не даст в обиду.       Хитока, тогда еще ни черта не понимающая, лишь глупо хлопает глазами. А потом — улыбается уголками губ и целует куда-то в сгиб между губами и носом.       У То-чан были умные, смышленные глазки. То-чан любила обниматься, звонко-заразительно хохотать и лежать на аномально-горячей коже.       Годы шагали, а любовь к этой маленькой несносной балде все росла и росла. Хитока радостно верещит, потому что у нее есть причуда — папина — и первым делом она бежит хвастаться своей старшей сестре.       Глаза у нее сияли. Блестели, переливались медовым на радужке, вместе с использованием собственной силы. И Ру ей улыбалась, говорила, что это чудесная способность. Хитока — довольная, разморенная лаской и похвалой — звонко чмокнула ее в щеку и побежала говорить родителям.       Через еще пять лет у них появился еще один ребёнок.       Хитоми.       Такие имена нередко давали детям с красивыми глазами. Но папа тогда объяснил, что в значение ее имя пишется с помощью слов «мудрость» и «интеллект». И, да, красивые глазки исключением не были. Дети хохочут, а потом Хитока осторожно подползает к сестре.       Хотеру уже привычно наблюдает со стороны. Смотрит, чтобы эта балда случайно дров не наломала.       А в глазах Хитоки вдруг вспыхивает что-то. Теплое, яркое. Завораживающее — Хотеру смотрит на нее сквозь полуприкрытые веки и тянет губы в улыбке.       Хитока смотрит на младшую, и у неё стучит в голове набатом: «сестра-сестра-сестра». Младшая, крохотная, беззащитная. Стоит только ей открыть глаза, и Току мигом простреливает озарение — они же так чертовски похожи.       «Моя», — отпечатываться на изнанке век; выжигается на черепной коробке и мгновенно оглушает, доводя до контузии.       Примерно в то же время у средней начались тренировки. Их было много, они были с мамой — маленькая То-чан таскалась с Изу-куном, они часто сидели с Хитоми. И неудивительно, что Хими к ним прикипела. Что постоянно хотела гулять с ними, что плакала, когда не отпускали подолгу гулять вместе с братом и сестрой. Что бежала встречать с улицы и что очень-очень их любила.       Хотеру в миг осознала одну вещь. Она не казалась какой-то нелогичной, но просто конкретно в ней Мидория была уверена больше, чем в чем-либо в принципе. Потому что.. если с ее младшими вдруг что-то случится.. — Что-о-о-о?! — Хитокино возмущение достойно актерского училища. — Ты думаешь, я тебя не догоню?! — она хищно облизывается, а мелкая в ответ ей взбудораженно и гулко верещит: — Не-а! — и взрывается визгом с заразительным хохотом. — Мелюзга, а-ну аккуратнее! — кричит с дивана Хотеру, потому что средняя едва ли по божьей милости не вписывается в стул коленом.       Она никогда себе этого не простит. ***       Хотеру пятнадцать.       Вопль агонии разрывает коридор.       Хотеру в мясо скручивает левую ногу. Она орёт от боли, а следом ей выламывает руку — уже правую. Две перелома — метких и четких, чтобы не могла использовать плазму, не сжёгши при этом собственные кости.       Хотеру смаргивает белые искры, жмурится и встряхивает голову. Перед глазами все еще круто плывет. — Отпусти меня! Отпусти-и-и!       Она мигом вскидывает голову.       Боль простреливает — по сломанной руке, по ошметкам мяса в разъебанной ноге. Она гудит, бьет по всему телу, хлещет из ноги вместе с кровью и переломанными в крошево костями.       Но Хотеру слышит. Слышит отчетливо и ярко, будто бы гром среди бела дня — ведь у То-чан такой звонкий голос, ну, как ее не услышать?       То-чан, Тока, солнышко-Хитока — милая и маленькая, с копной вьющихся черных волос, с мириадами веснушек на пухлом лице. Любимая родная сестрёнка, которая ласковее всех на свете, которая очень любит играть в прятки и догонялки, а еще крутить поделки из механических деталек.       Хитока, которую противопричудными браслетами вяжут по рукам и ногам. И она кричит. Так отчаянно, и громко, что звенит в ушах: — Хору! — и этот крик получается добивающим. — Хотеру, пожалуйста!       Выстрел плазмы разрывает нападавшему левый глаз.       Потому что внутри Хотеру бешенство вспыхивает кислотной поволокой ядрёного цвета. Потому что Хотеру — вся переломанная, но еще живая, и у нее целая левая рука. А еще Хотеру — меткая до скрежета в зубах дрянь, которая бьет всегда по больному и до победного.       Но этого недостаточно. Потому что похитителей несколько, а бить ей стоило не в глаз, а в сердце. И желательно так, чтобы люди стояли в ряд. Плазма убила бы минимум пятерых.       Тот нападающий падает на пол и дергается всем телом. Хотеру четко осознает — он останется овощем до конца своей ублюдочной жизни. Плазма разъела, расплавила, превратив глазное яблоко в быстро засыхающую жижу с горелой крошкой и выплывающим мозгом.       Запах становится невыносимым. Горелая плоть, металлическая кровь, вытекшие глаза и немного — извилины пораженного, казалось бы отсутствующего, мозга. Хитоку вырывает. На втором этаже уже во всю плачет навзрыд Хитоми.       Внезапно, Хотеру, простреливает адской и мучительной болью. Мидория громко обрывисто вскрикивает, срывая горло. Она скребет ногтями по полу, и судороги схватывают все ее тело.       На ее спину с хрустом приземляется стальной берц — из глаз брызжут слёзы. Позвоночные дикси ломаются под весом в почти сто килограмм, а подростка вдавливает в деревянный пол дома.       Хотеру больше не сможет ходить. А потом по голове прилетает чем-то очень тяжелым — да так, что ее вырубает на очень длительный срок. ***       Хотеру все еще пятнадцать. Она просыпается на больничной койке и не помнит, что впервые пришла в сознание, вообще-то, еще дома. Когда ревела навзрыд и звала на помощь. Вся переломанная, охрипшая, с едва ли остывшей истерикой. Не способная даже пошевелиться.       Хотеру не помнит этого, потому что мать велела стереть ей память об этом. — Стереть не смогу, а вот заблокировать.. — Давай как с Нишидой на втором курсе, — хмуро требует Кирин. — Будто это был сон. И то, вспомнит очень хуёво, даже если в этом копаться будут.       Мидория видела, что случилось с ее детьми. Видела, через глаза собственной дочери — Кумагаи, ее бывший однокурсник и по совместимости человек с ментальной причудой, транслировал Кирин эти воспоминания.       Когда Сейери это не только увидела, но и прочувствовала — слезы градом сорвались с ресниц. Маячащий рядом Энджи обеспокоено дернулся. Он нахмурился и медленно подошел. Ласково (настолько, насколько умеет), погладил по спине широкой горячей ладонью.       Кирин была сильной.       Кирин плакала только единожды.       Этот раз — второй.       О том, что через несколько часов всех этих людей уже не было в живых, Мидория тактично никому не рассказывает. Даже Тодороки.       Она нашла всех, кроме одного. Но это не важно, потому что Сейери и до него доберется. А она обязательно доберется. Потому что Мидория смотрит на свою дочь в одной из самых дорогих частных клиник всей Японии и думает, что таких уёбков свет носить не должен.       Но все это позже.       Потому что Хотеру просыпается.              Глаза режет яркостью мощных ламп. Хотеру морщится, когда кривит губами. В горле пересохло. — Малыш, ты как?       Мамина ладонь — горячая и мягкая. На глаза противно лезут слёзы, ресницы слипаются от солёного. — Я.. ничего не помню.. — Ру медленно поворачивает шею. Ойкает звонко и болезненно жмурится. Глаза печёт, нос горит. — Что.. случилось?       Сейери хмуро сжимает губы в тонкую полосу. Она осторожно убирает со лба упавшие кислотно-голубые и темные пряди. Вздыхает тяжело. «Черт.. милый, тебя так не хватает..»       О том, что господин Оогонхи в коме — мать не говорит.       Папа просто задерживается на задании. Папа просто еще немножечко побудет в Англии. От мысли, что же ждет вообще Хикари после его пробуждения, Мидории становится, если бы дурно. Сейери отчаянно старается об этом не думать.       Хотеру хмурится. Она жмурит веки, стараясь вспомнить. Но в голове пусто, там нет ничего. Мидории будто бы память отшибло, там вообще глухо, она не помнит даже, почему-

«Хору!»

      Она дёргается.       Этот голос хлещет по мозгам Хотеру с такой силой, что в затылке вспыхивает жгучая боль. Как если бы её хорошенько приложили раскаленной кочергой об голову. И Хотеру морщится, потому что следом в нее прилетает такое надрывное, отчаянное:

«Хотеру, пожалуйста!»

— Где Хитока?       Хотеру хрипит этот вопрос сорванно. Глаза распахиваются взволнованно, руки против воли сами сжимаются в кулаки. Хору нервничает. В горле будто бы кровь засохла, говорить тяжело. Левую ногу сводит, и фантомная боль простреливает ей колено.       В глазах Сейери вспыхивает неподдельный шок. Следом за ним — яркий и жгучий страх. — Хотеру, — она поднимается и голос у матери становится серьезным. — Не вспоминай. — Ты куда? — вереница беспокойств становится больше, сердце ускоряет ритм пульса.       Сейери смотрит на неё, и от увиденного сердце грозится разорваться в клочья.       Потому что Хотеру не идет больничная койка, потому что у Хотеру три, блядских, протеза в гребаные пятнадцать. Потому что Хотеру ждет тяжелый реабилитационный период, потому что Хотеру будет заново учиться ходить.       Хотеру, в конце концов, истекала кровью на паркете собственного дома, целый, мать вашу, день. Вся сломанная и абсолютно разбитая. — Не переживай, — Хараде целует свою дочь в щеку, ласково приглаживая. — Всё будет хорошо.       Кирин уверена — таких мразей она готова уничтожать. ***       Похороны — событие не из веселых.       Хотеру все еще пятнадцать, а её мать умирает в день рождение младшей сестры. Её отец только вчера вышел из комы и уже срочным рейсом летит обратно домой.       Мидория уверена, что это просто катастрофа.       Дождь лупит страшно. И плевать, что Хотеру под зонтом — на лице все равно мокро. Слёзы с ресниц сыплются градом.       Младшие на погребении не присутствуют. Не смотрят на резной белоснежный камень, с кислотно-голубыми рваными линиями. Не слушают трогательные и надрывные речи, перебивающиеся на громкие всхлипывания.       Хотеру всего лишь гребаные, блять, пятнадцать, а на неё валится столько дерьма, что просто плющит в сопли.       Стоящий за спиной отец любяще обнимает, позволяя лицом спрятаться в ткани черной рубашки.       Отец.. Хотеру думает, что ему очень.. очень тяжело. Но и ей не легче.       Потому что Хотеру смотрит на этот резной, белоснежно-белый камень и думает, что это все одна огромная. смертельная. ошибка.       И что виновата в ней — исключительно Хотеру. ***       Ракурай восемнадцать лет.       Ей срать на почести и общественное мнение, Ракурай холодно реагирует на сравнение её и «Великолепной Госпожи Кирин», потому что заебали, блять.       Ракурай восемнадцать лет и она находит его — человека, который явно замешан и о котором нигде не говорят ни слова.       Человека, который сломал жизни сразу пятерым. Одного он даже убил — и это только те, кто касаются Хотеру напрямую. О том, что еще придумал этот урод, Хотеру пока не знает.       Ключевое — «пока». — Вы кто?! Что вы тут делаете?!       В глазах Хотеру — жгучий холод. В ее сухих движениях раскрывается страшное терпение, которому обзавидуется любой живой человек. Закалка, вышколенность от кончиков пальцев и до мозга сросшихся костей.       «Огонёк», — как прозвали её однокурсники — про себя усмехается.       Ядовито вышло. С кислотным оттенком разъедающе-голубого.       Руки страшно чесались сломать ему хотя бы что-нибудь уже сейчас. Но Хотеру — не дура. Больше не импульсивная идиотка, действующая по наитию. — Кого еще из героев ты продал? И что самое важное — кому?       Все-таки будет обидно облажаться сейчас. Она ведь так долго этого ждала... целых три с половиной года! — Чт.. ха-ха, я не понимаю, о чем вы, — грузный мужчина (зажравшийся говноед и толстосум, ссущийся за собственную задницу), пятится назад.       Ракурай молча обнажает клинок. — Окей.       Он может и не говорить, если ему так хочется. Признаться честно, так даже садистски приятнее.       Сталь врезается в ворот дорогого пальто и задевает кожу на заплывшей жиром шее. Тонкая струйка крови бежит вниз, пачкая голубую рубашку. Ракурай кривит губами и прячет во мраке помещения длинную и злую улыбку.       Он действительно может ничего ей не говорить. И это правда неважно. Без разницы, потому что очень-очень скоро.. Хотеру обязательно.. — Посмотрим, как долго ты продержишься.       Всё это дерьмо от него узнает.