Училка

Стоит у доски… Пишет там свои замудрённые математические формулы… Даже не смотрит на него. Специально, что ли, эту юбку в обтяг напялила, чтобы все булки были нарочито обрисованы… Чтобы было видно каждый завиточек на её кружевных трусиках… Вот сучка… Где она откопала эти туфли? Эти чудовищно, непозволительно, бессовестно вычурные туфли. Чёрные, лакированные, на высоченном каблуке… Каблук тоненький, совсем чуть-чуть расширенный книзу — у него так и стоит перед глазами картинка, как этот каблук припечатывает к полу его галстук. Но эта блядища, оттопырив задницу, невозмутимо разворачивается лицом к классу и продолжает вещать какую-то свою высокоумную дребедень. Теперь ещё и бюстгальтер весь светится в полупрозрачной белой кофточке. Сиськи покачиваются… Наклоняется, берёт что-то на столе… Кажется, магнитик. У него даже не хватает внимания, чтобы увидеть, что конкретно. Потому что все мысли заняты тем, что вот именно сейчас можно было бы схватить её за затылок, поставить раком и выебать на глазах у всей группы. Чтобы знала, кто здесь хозяин. Чтобы не выпендривалась тут целый час, делая вид, что знает всё лучше всех. Но она продолжает. Снова и снова ходит вдоль доски, демонстрируя всем накачанные икры-бутылочки — медленно, как на подиуме. Монотонно рассказывает что-то… А у него всё это время болезненно набухает и пульсирует в штанах. Так сильно, что он вряд ли сможет встать из-за парты, если она у него что-то спросит. Все наверняка сразу же это заметят… Хоть бы не спросила. — Соколов, повторите, — не оборачиваясь, прямо посередине фразы, говорит она доске. Он молча смотрит на неё, с тем же выражением лица — до него ещё не доходит, что она обращается именно к нему. И вот уже два гневно расширенных глаза за очками в тонкой красной оправе (красной! красной, блядь!) смотрят на него, недоумевая — как он посмел не расслышать её вопрос. А он и правда не слышал. Он с трудом сдерживается, чтобы не вскочить сейчас, прикрывшись учебником, попроситься выйти, забежать в туалет на третьем этаже, пока никого нет, и сделать несколько рывков на напряжённом члене, чтобы кончить буквально за пару минут… — Я ВАС спросила, Соколов… — злобно шипит она, сжав губы в тонкую ниточку, и её рука нервозно теребит мел в пальцах. — Вы сейчас чем меня слушали? Он бы сказал ей, чем. Тем же самым местом, которым она эти очки себе выбирала. Но она же никогда не признает этого, верно? Эта сука всегда будет делать вид, что это ОН — грязное, мерзкое, похотливое животное, а она тут не при делах. И он стискивает зубы и молчит. Молчит, глядя исподлобья ей прямо в глаза. В эти распахнутые зелёные зенки, в которых нет и никогда не было ни капли стыда. На её лице медленно проступает недоумение. — Встаньте! — взвизгивает она, топнув ногой, и он вздрагивает, понимая, что встать сейчас точно не сможет. Иначе публичный позор обеспечен. И остаётся на месте, застыв всем телом, стараясь не показать, насколько он напряжён. — Ну-у-у, знаете ли, Антон Игоревич… Вы испытываете моё терпение… — медленно начинает она свою угрожающую тираду… Но в эту секунду раздаётся звонок. И он понимает, что спасён. Грохот дружно отодвигаемых стульев… Гомон, гвалт… Все торопятся покинуть душное помещение класса, чтобы размять затёкшие конечности, дать телу свободу подвигаться… Он с облегчением берёт портфель, прижимает к паху, поднимается и начинает складывать в него конспекты. Уже почти все вышли, и он сливается с вытекающей наружу толпой… Как вдруг слышит себе прямо в спину громкое: — А вас, Соколов, я попрошу остаться! — она пытается перекричать остальных, и у него есть лишь одна попытка сделать вид, что не услышал, и, совершив быстрый рывок к входной двери, исчезнуть из поля зрения… Но тут она хватает его за рукав. Он удивлённо опускает голову, ещё не вполне веря в то, что это происходит… Но это действительно так. Её рука с острыми тёмно-красными ноготками крепко вцепилась в вязаное полотно джемпера и держит — держит так, что он вынужден оставаться на месте всё то время, пока учащиеся поспешно вытекают наружу. И вот они остаются один на один — в странно опустевшем, гулком, тихом классе… В котором слышно лишь его и её учащённое дыхание. В её глазах на долю секунды мелькает замешательство — они ни разу ещё не были так близко, и она, похоже, только сейчас обнаруживает, что он выше её почти на полголовы… А если бы не эти проклятые каблуки — её губы сейчас были бы как раз на уровне его ключиц. Хотя он предпочёл бы, чтобы они были ещё ниже. Но она быстро приходит в себя и возвращает на лицо прежнее гневно-презрительное выражение. — Сядьте! — её командный тон прошивает его насквозь, порождая до жути смешанные ощущения. Он уже и не знает точно, чего хочет больше — то ли сесть перед ней на стул, задрать ей юбку и зарыться лицом между мягких упругих бёдер, то ли наоборот — влепить ей затрещину, схватить за волосы и вогнать ей в рот член по самые яйца, чтобы заткнулась. Собрав всё своё самообладание, он хлопает портфель на один из столов, садится, стиснув челюсти, и кладёт перед собой руки, сжатые в кулаки. Ничего, он выдержит этот раунд… Правда, потом дома его, наверняка, ожидает несколько дней неконтролируемо бешеной дрочки, но сейчас он продержится. Она встаёт прямо перед партой, и он изумлённо смотрит перед собой… Она что, даже не врубается, что сейчас сделала? Тонкая ткань юбки обрисовывает лобок настолько красноречиво, что он едва останавливает себя от того, чтобы не рассмеяться. А в следующую секунду ему уже не до шуток, и воображение рисует перед глазами всю её анатомию до мельчайших деталей — пухленькие наружные губки… между ними торчит махровый воланчик малых губок… А если всё это легонько раздвинуть пальцами, тогда откроется самое интересное — раскрасневшаяся пуговка клитора и блестящая от влаги щёлочка входа. — Я давно хотела поговорить с вами о вашей успеваемости… — начинает она недовольно. — В последнее время вы переходите всяческие границы! — Анастасия Паллна… А вы замужем? — перебивает он её вдруг, даже не пытаясь делать вид, что слушал. — Что за неуместный вопрос, Соколов? — шипит она. — Мы сейчас говорим не об этом! Вы не могли бы быть повнимательнее? Он поднимает голову и пристально смотрит ей в глаза. А после установившейся паузы в тишине класса звучит его слегка хриплый от волнения голос. — Мне кажется, это вашему мужу следовало бы быть к вам повнимательнее… Такую красивую девушку не стоит оставлять без присмотра. Она открывает рот и вдруг закрывает его обратно, пару раз растерянно моргнув. И через секунду вновь нацепляет на себя прежнее злобное выражение лица. Губы, накрашенные ярко-красной помадой, сжимаются в резкую тонкую линию. — Моя личная жизнь вас уж точно не касается! А вот то, что вам светит «неуд» по всем основным дисциплинам этого семестра, я смотрю, вас абсолютно не волнует! — Вы правы, меня сейчас волнуют совершенно другие вещи… — бормочет он себе под нос, с трудом отводя взгляд от её бёдер. — Может, на отработку после занятий меня оставите?.. Она внезапно смолкает и задумывается. И через несколько секунд продолжает уже более благосклонным тоном. — Ну, это неплохая идея, Антон… У нас в аудитории давно полы не крашены… Карниз того и гляди, отвалится… Да и обои переклеить не мешало бы. Ваша помощь была бы весьма кстати. Он усмехается. Как просто всё решается, оказывается… Пара рулонов обоев — и в зачётке красуется нужная отметка. — Так давайте прямо сейчас и начнём, Анастасия Паллна… Чего тянуть-то? Замерим площадь класса, да и приступим к ремонту. А? — Ааа… Ммм… Вот прямо так сразу? — Да, — решительно поднимается он с места. — Прямо так сразу. А что нам мешает? Она неуверенно пожимает плечами с видом: «Да, вроде бы, и ничего…» и, поразмышляв немного, разворачивается к шкафу с учебными пособиями. — У меня здесь где-то была рулетка… Вот только не помню точно, где… И, продолжая что-то бубнить себе под нос, начинает копаться на полках. При этом она, конечно же, наклоняется, и эта треклятая юбка чуть ли не трещит по швам, предельно красноречиво выпячивая контраст между её тонкой талией и крутыми упругими бёдрами… И ему чудится, что в разрезе, того и гляди, вот-вот появится кружевная полоска чулка. Зажать бы ей сейчас голову дверцей от шкафа… Рвануть юбку наверх до самых подмышек… Подхватить, прижать к себе… Трусики отодвинуть… И всадить болт — так, чтобы аж взвизгнула. Он с трудом сглатывает слюну, чуть не подавившись и, сделав пару шагов по направлению к ней, хрипит плохо поддающимся контролю голосом: — Давайте я помогу… Они начинают оба рыться в шкафу — она на нижних полках, а он — на верхних, то и дело поглядывая на её торопливые неумелые движения… И тут она вдруг издаёт торжествующий возглас: — А! Вспомнила! Она на антресолях. И, притащив стул из-за соседней парты, принимается на него карабкаться. На каблучищах своих десятисантиметровых. — Осторожно, Анастасия… Павловна… — он вытягивает руки перед собой, окружая её, подстраховывая — а то ещё грохнется, не дай бог… И одновременно старательно удерживает себя от того, чтобы невзначай не прикоснуться к ней, чтобы не быть неправильно понятым… Но она то ли сама волнуется, то ли действительно настолько неуклюжа, что не догадалась даже снять туфли, чтобы встать на стул… И левый каблук подкашивается, она ахает, теряет равновесие, судорожно хватается за его плечи, чтобы не упасть, он неловко пытается её подхватить… И внезапно обнаруживает, что каким-то чудом удержал её, и теперь они стоят, вцепившись друг в друга, одна его ладонь крепко держит её за ягодицы, а вторая полностью залезла под юбку, и теперь он уже точно может сказать, в чулках ли она. В чулках. Потому что три пальца — указательный, средний и большой — касаются голой тёплой кожи, и ему достаточно сделать совсем небольшое движение, чтобы забраться к ней под трусики. — Отпустите… меня… — выдыхает она как-то ошеломлённо, и он в ту же секунду осознаёт, что отпускать её сейчас ни в коем случае нельзя. — А что мне за это будет? — громко шепчет он, уже не справляясь с дыханием — а сердце так и норовит выскочить из грудной клетки. Она молчит в ответ. И в этом красноречивом молчании он явственно читает все её в панике мечущиеся в черепной коробке мысли — она не решается ни оттолкнуть его, ни… И он вдруг понимает, что нужно действовать. Что именно сейчас наступило то самое неуловимое мгновение, когда все карты легли в масть, и на руках неожиданно для всех может оказаться совершенно разгромный ро́ял-флеш… И промедли он хоть чуть-чуть — всё снова вернётся на свои места. Он — за парту, она — к доске… Стояк у него под партой и указка в её руке. Ну, уж нет!.. Он ещё крепче обхватывает её бёдра, прижимая их к себе, слегка приподнимает над стулом… А потом делает шаг назад, и она мгновенно сползает вниз в кольце его рук, полностью оказываясь в его объятьях. Юбка задралась чуть ли не до самого пояса, и она делает неуклюжую попытку сдёрнуть её к коленям, но уже поздно… Он хватает её за подбородок и впивается в её растерянно приоткрытый рот глубоким, властным поцелуем взасос. Резко прижать её к шкафу, и брошюры, шелестя, одна за другой шлёпаются на пол… Не дать ей времени опомниться. Он безжалостно рвёт пуговицы её блузки, обнажая тот самый кружевной бюстгальтер, который он буквально прожигал взглядом полчаса назад… И грубо хватает её за грудь одной рукой, а второй держит голову за затылок — так чтобы она даже не вздумала дёргаться. И уже каким-то совсем ополоумевшим, животным, почти ничего не соображающим краешком сознания отмечает, как обмякло её тело — она уже не отталкивает его. Её рот покорно принимает его язык, ладони скользят по спине, голова запрокидывается, открывая шею для его жадных поцелуев… Он уже почти стащил с неё трусики, как она вдруг спохватывается и умоляющим, срывающимся от волнения голосом шепчет: — Антон… Антон… пожалуйста… дверь! Несколько стремительных шагов, два оборота ключа в замке… Сдёрнуть через голову и швырнуть на ближайший стол давно уже ставший ненужным, жаркий, мешающий движениям свитер… И он поворачивается и окидывает её злым, звериным, плотоядным взглядом. Она вскрикивает, когда он вновь набрасывается на неё, дёргая на себя ткань трусиков так бесцеремонно, что тонкий капрон впивается в кожу бедра, оставляя белёсый след… Куда ты теперь денешься, стерва?.. Из этого класса ты теперь выйдешь только одним способом — низко опустив лицо, растрёпанная, с размазанной по лицу губной помадой… Завернувшись по самые уши в мужской осенний плащ, чтобы вахтёрша не видела разодранную блузу, измятую в гармошку юбку, порванные чулки и блестящие от похоти и слёз влажные, чуть покрасневшие глаза. Он сжимает, сминает, впивается пальцами в её ягодицы… Спешит, пытаясь одновременно и поставить ей засос на шее, и достать из ширинки пульсирующий от невыносимого стояка член… Трясущимися руками разрывает упаковку, кое-как, впопыхах, натягивает презерватив, продолжая целовать её — чтобы она не видела, как он это делает… Тычется в уже влажные, набухшие складочки, ища нужный угол, не церемонясь, не обращая внимания на её жалкие — то ли от возбуждения, то ли от беспомощности — всхлипы… Делает резкое поступательное движение бёдрами, подсаживая её на себя… И ошеломлённо замирает, когда в ответ на его жёсткое вторжение она издаёт измученный, протяжный, жаждущий стон. Такой, будто бы она весь семестр только этого и ждала — чтобы он вот так её взял — без спросу, без сантиментов, посреди столов и стульев учебной аудитории, вдавливая её спиной в полки с книгами, тяжко и шумно дыша ей в шею… И сама ещё сильнее прижимается к нему, когда он начинает двигаться — подаётся грудью навстречу, хватается рукой за его затылок, впивается в плечо ногтями… Мокрые, хлюпающие, нетерпеливые шлепки — бёдра сталкиваются в сумасшедшем темпе, который они взяли с самого начала — оба яростно трахаются, забыв обо всём — что им можно и чего нельзя… С чего всё это началось и чем обернётся потом… Сейчас им обоим на всё это абсолютно наплевать. Похоть затмевает разум, заливает глаза горячим бордовым полотном — жарко, липко, душно, влажно… В ушах стучат удары пульса, рот полон слюны, внутри нарастает неуправляемая, дикая, буйная волна — сжимая в кулак все внутренности, готовясь излиться, взорваться, захлестнуть с головой… И в уши обоих внезапно врывается пронзительный визг звонка — да так кстати… Теперь он может дать волю голосу — то ли крику, то ли рыку — торжествующему, ликующему… А она широко открывает рот, хватая воздух, стукаясь затылком об подвернувшуюся, как назло, полку, но даже не замечает этого — так глубоко и жадно он вдалбливается сейчас внутрь неё… Так горячо стискивает в объятиях её давно сдавшееся, пышущее испариной, податливое тело… И так ненасытно целует её расслабленные, полуоткрытые, тёплые губы.

***

Несколько минут спустя она стыдливо собирает с пола свои вещи, стараясь не смотреть на него… Пытается поправить очки, волосы… Конечно же, продолжая выглядеть при этом ещё более растрёпанной и смущённой… И он вдруг понимает, что с этой минуты имеет над ней власть. Что она никогда больше не посмеет взглянуть на него свысока, что всегда будет опускать взгляд под наставленными на неё в упор тёмно-серыми радужками его глаз… И ещё понимает, что больше не чувствует желания унизить её. И выглядит она сейчас такой беззащитной и растерянной, что хочется сделать что-то совершенно другое — утешить, обнять, мягко сжать её тоненькие плечи… И сказать, что всё хорошо. — Настя… — негромко проговаривает он в тишине класса, подходя к столу, за которым она неловко копается, пытаясь найти в сумке то ли расчёску, то ли влажные салфетки. — Настя. Она смотрит на него пару секунд, потом опускает голову, закусив губу… И он подходит ближе, касается ладонью её щеки, вынуждая поднять подбородок, и произносит: — Давай я тебя провожу? И в груди у него почему-то сладко ёкает, когда она кивает в ответ и, слегка улыбнувшись, издаёт длинный дрожащий выдох. На улице моросит дождь, он вызывает такси, и они молча сидят, обнявшись, на заднем сиденье… А потом он идёт вместе с ней до подъезда, помогает открыть дверь, отвечает на лёгкий поцелуй, которым она робко прижимается к его губам, смотрит, как она поднимается по лестнице на второй этаж… И с удовлетворением отмечает, как сильно поменялось выражение её лица. Теперь это кажется ему таким глупым — когда учительница младше своих студентов. Когда она пытается корчить из себя ментальную диктаторшу, а на деле представляет собой всего лишь одинокую разведёнку чуть младше тридцати, у которой давно не было отношений. Впрочем, то же самое можно сказать и о нём — и он усмехается, садясь обратно в машину и думая о том, что через несколько дней она опять будет вести у них пары, и они снова увидятся… И, быть может, он возьмёт номер её телефона и пригласит куда-нибудь посидеть — например, в уличную кафешку в сквере, недалеко от памятника Лермонтову. А потом они снова трахнутся — так же страстно, сумасшедше, бестолково, неуклюже… Когда сносит башню от взаимного влечения, срывает все мосты, примагничивает тела, затягивает обоих в водоворот ненасытных, безумных поцелуев… Будут оба хохотать, вспоминая, как она чуть не вывихнула себе щиколотку, стоя на стуле на каблуках, и сдуру вцепилась ему в ухо, пытаясь удержать равновесие. Будут снова целоваться — теперь уже долго, нежно, погружаясь друг в друга глубоко, до отказа, до потери ощущения себя… И почувствуют, как их обоих до краёв наполняет дыхание весны.