Одни — вместе

      А потом наступило седьмое декабря — канун Дня благодарения. Да-да, вам не показалось, прошедший ещё две недели назад праздник в Неверморе по одному чёрту известной причине решили отметить ещё раз. И имя этому чёрту было миссис Браун.       Найти достойную замену госпоже Уимс было задачей если не невозможной, то требующей колоссальных затрат сил и времени. В связи с этим на её место в качестве временно исполняющего обязанности директора была назначена миссис Тревора Браун — преподаватель истории и по совместительству самый нормальный человек в штате учителей.       И Ксавье было, собственно, откровенно плевать на проведение этого торжества до того момента, как за день до назначенной даты он не узнал, что является ответственным за оформление зала.       Проклятая старуха наверняка таким образом мстила за то, что на её уроках Торп был редким гостем, а если и появлялся, то всем своим видом демонстрировал: его заинтересованность в предмете равна ноль целых ноль десятых. Таких, в принципе, было не меньше двух третей потока: мало кого мог заинтересовать монотонный невнятный бубнёж с бесконечными отсылками к прошлой жизни преподавательницы. В принципе, обременительного в назначенных ему обязанностях было мало: всего-то собрать фруктовую горку, развесить гирлянды и оформить стену у входа в зал любым тематическим рисунком на его усмотрение. Как ни странно, именно с последним пунктом никаких проблем не возникало: воображение так ярко нарисовало Ксавье левитирующих по залу запечённых индеек, что другие варианты после этого он даже не рассматривал. Пускай старуха захлебнётся собственной желчью.       Стоило в очередной раз представить эту картину, как его сразу пробивало на дикий смех. А потом вдруг перед глазами возникало бесстрастное лицо Уэнсдей и её краткий вердикт в ответ на происходящее: идиотизм.       Интересно, как бы украсила зал она по-своему усмотрению?.. В голову почему-то лезли только тематические картинки с Хэллоуина. И снова — рука под подушку, вслепую нащупывает телефон, и отчего-то волнительно, страшно и немного стыдно писать ей первым. Боги, как хорошо, что Ксавье так и живёт один в комнате, иначе он бы просто сгорел от стыда.       «Привет. Как ты относишься к Дню благодарения? Не хочешь помочь мне завтра с оформлением зала?       Конечно не хочет. Из всех учащихся Невермора Аддамс в последнюю очередь похожа на ту, кто хоть как-то может быть заинтересован в данном празднике. Да, Уэнсдей обещала ответить ему в следующий раз, но это не означало, что её ответ обязательно будет таким, как бы ему хотелось.       Раздался щелчок. Она появилась в сети.

«Изначально этот день был актом лицемерия, прославляющего милость несуществующих богов, а не индейских племён. Сейчас не лучше — очередной выходной, торжество чревоугодия».

      Здесь он был полностью согласен с Уэнсдей. Сам замысел праздника изначально был хорошим, но так повелось, что в его семье ему по непонятной причине придавалось слишком большое значение. Отец мог запросто пропустить его день рождения, даже забыть поздравить по телефону из-за сьёмок, но на День благодарения всегда был дома. Что он этим пытался показать окружающим? Чем же ещё это можно считать, как не лицемерием? Со смертью матери любовь, уют и взаимопонимание навсегда покинули стены их дома.       Проходит минута, другая, а его предложение так и остаётся проигнорированным. Нет. Даже если и ответит, Уэнсдей сто процентов ему откажет, по-другому просто не может быть. Ни в одном из сотен параллельных миров он не мог представить, что Аддамс напишет «Да». Ещё щелчок. Она ответила.

«Я подумаю».

      Ксавье понадобилось не меньше минуты, чтобы осознать смысл прочитанного. Уэнсдей... подумает? То есть это значит, что она... сомневается? Уэнсдей Аддамс? Что вообще происходит, близится конец света? И это такое тягучее, неопределённое «я подумаю» надолго оседает на нёбе, как долгоиграющее послевкусие от мятной конфеты. Значит, существует и сто первая реальность, в которой для них всё не так уж и плохо?..       С этой обнадёживающей мыслью он и проваливается в сон.

***

      Воздух пустующего зала наполнен пылью, тишиной и звенящей радостью. На стоящих у входа картонных коробках с реквизитом сидит Уэнсдей, на её коленях покоится раскрытая книга. Девушка увлечена чтением, и лишь по тому, как на мгновение напрягаются её плечи, Торп понимает, что его появление не осталось незамеченным.       — Опаздываешь. — Её взгляд всё так же прикован к книге, зрачки с маниакальной жадностью скользят по строкам, впитывают содержимое, и парню с каким-то нездоровым ревностным интересом хочется захлопнуть сейчас эту чёртову книгу, чтобы узнать, что написано на её обложке. Чтобы всё внимание Уэнсдей было приковано к нему одному.       — Привет. Ты всё же пришла, — Ксавье не может сдержать улыбку. Получается малость нервозно, так что и к лучшему, что Уэнсдей не видит. Хотя какой в этом прок, если, он просто уверен, она и так обо всём догадывается?       — Да. Только пришлось провести у директора Браун чуть больше времени, чем планировала.       — Зачем ты ходила к ней?       — Пыталась доходчиво объяснить все плюсы моего отсутствия на завтрашнем мероприятии. — Девушка наконец отрывается от чтения, захлопывает книгу и смотрит на него внимательно, с нажимом — так, что у него самого отпадают какие-либо вопросы. — Но я смогла убедить её, что моего вклада сегодня будет достаточно. А теперь давай приступим, у меня осталось сорок пять минут свободного времени.       На матовой чёрной обложке книги жирным золотистым шрифтом написано «Медицинская криминалистика. Судебная медицина и реаниматология». Что ж, он почти не удивлён.       Они распечатывают коробки, забитые гирляндами, потрёпанными флажками и сушёными цветами — тривиальные, покрытые пылью украшения, наверняка повидавшие не один десяток таких праздников. Парень достаёт несколько из них, перекидывает через плечо и начинает развешивать. Не считая шуршания гирлянд, царит такая глухая тишина, что он почти начинает верить, что находится здесь один.       — Может хочешь о чём-то поговорить?       — Да, есть один интересующий меня вопрос. — Ксавье в неверии замирает всего на мгновение, когда Уэнсдей вскользь касается его руки, подавая гирлянду с лампочками-тыквами. По венам от места прикосновения к самому сердцу скользит тепло и облизывает горло. — Каким способом ты бы избавился от трупа?       Его брови ползут вверх и, он уверен, лицо принимает совершенно комичное, гротескное выражение. Задавая, казалось бы, такой безобидный вопрос, парень рассчитывал услышать другое, ну а с другой стороны... чего ещё он ожидал от Уэнсдей?       — Ты ведь понимаешь, что я никогда не задумывался о подобных вещах?       — Да. Не торопись, подумай.       Думать о подобном можно было хоть сутки, и всё зазря.       — Ммм... растворил в кислоте?       Уэнсдей смотрит на него искоса как-то странно, словно с усмешкой, кивает собственным мыслям и вновь отворачивается, продолжая разбирать содержимое коробки с сухоцветами. И Ксавье ловит себя на мысли, что в данный момент пожертвовал чем угодно за возможность узнать, о чём сейчас думает эта странная девушка и какие шестерёнки сейчас так усиленно крутятся в её голове.       — Это неправильный ответ?       — Здесь нет правильного ответа. — Пальцы у Уэнсдей длинные, худые, с узловатыми выпирающими костяшками, что придаёт одной ей идущее изящество. Ксавье невольно засматривается на них и представляет, как эти самые пальцы бы зарывались в его волосы, осторожно перебирали пряди — а после резко сжимались в кулак и тянули к себе с нажимом, властно. По коже табуном скачут мурашки и сердце проваливается куда-то вниз. — Просто есть способы, которые откровенно плохи. Но ты удивил меня.       — Тогда поделишься хорошими? — Это получается Аддамс сейчас... похвалила его?       — Если бы мы завели подобный разговор раньше и ты задал мне этот вопрос, я бы подозревала тебя ещё больше в чём-то незаконном. Обычно люди отвечают, что сожгли бы тело или закопали в лесу — это плохие способы, требующие много времени. Ну или с криками о том, что я больная, просто убегают как можно дальше.       — А как бы избавилась от трупа ты? — нет, он на полном серьёзе сейчас говорит о таких вещах? Уэнсдей, что ты делаешь?       — Я бы не стала избавляться, — она удивлённо выдыхает, словно речь идёт о совершенно очевидных вещах.       — И всё же?       — Скормила свиньям. Быстро и эффективно, кроме зубов ничего не останется. Из минусов — немного накладно держать целое поголовье ради сомнительного случая, или же надо искать глухие фермы. Но всё же это легче и менее рискованно, чем заказывать на своё имя канистры с концентрированной химией и потом объяснять коммунальным службам и шерифу, что это просто случайно совпало с канализационным засором. А ещё однажды мы с дядей Фестером и Пагсли играли в прятки, так дядя додумался закопать брата на кладбище домашних животных, даже табличку и ограду смастерил. Я проходила мимо не меньше десяти раз и даже ни о чём не догадалась. Очень остроумно.       Притаившиеся под сердцем чувства вновь ожили, суетливо заворочались, просыпаясь от дрёмы. Ксавье ведь сейчас не показалось, и Уэнсдей... улыбнулась? И улыбка эта, слабая, едва заметная и пускай вызванная совсем не им, иголкой проткнула наполненный мутной водой пузырь, в котором они словно находились до этого. Аддамс никогда раньше вот так просто бесцельно не болтала с ним, отгораживалась, не позволяя увидеть себя настоящую.       — Ты узнавала, как там Тайлер?       Если бы можно было откусить себе язык и отмотать время назад, он не раздумывая это сделал. О боги, зачем он вообще вспомнил об этом?       — Нет. Меня это больше не интересует. Нужно было с самого начала догадаться, что он не просто так подсознательно привлёк моё внимание. Но я не люблю, когда мне лгут, а ещё больше не люблю, когда мешают выполнять мою работу.       — Я ни разу не врал тебе.       — Я знаю, иначе меня бы здесь не было.       Пальцы дрожат, не могут справиться со внезапно накатившим волнением, и очередная гирлянда с грохотом падает оземь. Ксавье оборачивается резко, вонзаясь взглядом в лицо Аддамс, и этим быстрым, загнанным движением выдаёт, насколько для него важно сейчас знать, что он понял её слова правильно. Если раньше Ксавье наивно полагал, что прекраснее, чем на Вороньем балу Аддамс выглядеть просто не может, то лишь сейчас он понял, как глубоко заблуждался. В приглушённом бронзовом свете расписанное монохромом лицо Уэнсдей выглядело особенно красиво. Именно такой, как в этот момент, она и запомнится ему навсегда, татуировкой выбьется на обратной стороне сетчатки и лишит покоя и сна на многие ночи. Если он правильно помнил, то крупными чертами Уэнсдей была похожа на отца, но то изящество и излишняя строгость, правильность, доставшиеся ей от матери, преображали её лицо кардинально.       И всю ночь напролёт подобно безумцу он, напрочь позабыв о не украшенном зале, по локоть в краске, изводил холст за холстом в попытке поймать тот самый взгляд Уэнсдей — широко распахнутый, откровенный, заглядывающий прямиком ему в душу и даже дальше, но тщетно.       Эта девушка была для него загадкой.       Эта девушка была для него откровением.       Эта девушка была для него вызовом, который Ксавье не мог не принять.