Встреча

Повозка, запряженная двумя белоснежными лошадьми, пересекла мост, соединяющий Орделион с площадью Салкан. Немногочисленные прохожие с любопытством разглядывали ее, пытаясь узнать, кто ехал внутри. Но за тяжелыми бархатными шторами было невозможно разглядеть пассажира. Кучер направил лошадей к небольшой площадке, мощеной мелкими гладкими камнями, и остановился у высоких дубовых дверей. Дверь открылась, и из повозки вышел гвардеец. Осмотревшись, он кивнул, дав знак загадочному гостю замка. Молодой мужчина в темно-синем сюртуке решительно вздохнул и грациозно спрыгнул со ступеньки. Он поднял голову, осматривая черепичную крышу внутренних зданий замка, затем нашел взглядом самую высокую башню и, едва заметно улыбнувшись своим мыслям, прошел вперед. Дубовые двери отворились, и он оказался в небольшом холле со светлым камином, богато украшенным белоснежными цветами. Над камином блестел позолотой герб королевской семьи. Гостя встретил мужчина в красной ливрее. Он поклонился и произнес: — Господин Даррит, госпожа Дольвейн ожидает вас в своем кабинете. Позвольте проводить вас. Стиснув зубы, Даррит последовал за лакеем. Дорога до кабинета оказалась довольно длинной, но по пути они не встретили никого из хозяев замка, только нескольких слуг. Наконец, они остановились. Лакей вопросительно взглянул на Даррита. Тот несколько мгновений хмуро смотрел на дверь из темного дерева, затем кивнул. Кабинет оказался обставлен со вкусом, но с явной тягой к демонстрации богатства: под огромной хрустальной люстрой на светлом круглом ковре стояли два дивана, обитые серым бархатом. На светлых стенах со сложными геометрическими рисунками из молдингов висело несколько полотен современных художников. На небольших столиках у стен красовались различные безделушки, каждая из которых, вполне вероятно, стоила целое состояние. В стеллаже темного дерева выстроились идеально ровными рядами книги: все говорило о том, что эти томики стояли здесь для создания рабочей атмосферы, но не для чтения. Взгляд Даррита упал на два кресла у окна. В одном из них сидела женщина. Он еще не видел ее лица — только руку с крупными перстнями, лежащую на подлокотнике, и кончик туфли, выглядывающей из-под подола длинной шоколадного цвета юбки. Когда Даррит, наконец, прошел вглубь комнаты, дверь за ним закрылась. Он остановился у бронзовой скульптуры на высоком мраморном пьедестале. Та изображала молодую женщину с двумя детьми. Даррит хмыкнул. — Вероятно, нужно будет заказать новую, — раздался женский голос с приятным тембром. Только внимательный наблюдатель заметил бы, как дернулся уголок рта Даррита, как конвульсивно сжались в кулаки его пальцы. Он шевельнул плечом, будто поправляя сюртук, затем сцепил руки в замок. Женщина, наконец, встала из кресла. Ее поведение в отношении гостя можно было бы назвать грубым, но то, как медленно, будто нехотя, она поворачивалась к своему посетителю, говорило скорее о ее нерешительности, желании оттянуть неприятный момент, чем о надменности или невоспитанности. Но вот она оказалась перед Дарритом, и их взгляды встретились. Он глядел прямо и сурово, будто задавшись целью не смотреть в сторону первым. Она же разглядывала его лицо будто бы без эмоций, но внимательно. — Здравствуй, Норт, — произнесла она, наконец. — Госпожа Дольвейн, — он склонил голову, все же посмотрев в пол. Но затем Даррит снова взглянул на собеседницу, на этот раз надев маску холодного безразличия. — Рада тебя видеть, — сказала госпожа Дольвейн. Он промолчал, и тогда она хмыкнула. Затем сделала пару шагов в его сторону: пока осторожно, будто опасаясь, что он может сбежать. — Желаешь чая? — Я полагаю, вы позвали меня не ради чаепития, госпожа Дольвейн. Она усмехнулась, а затем прошла к высокому столику у большого зеркала. Там стоял небольшой медный чайник и фарфоровая пара — чашечка и блюдце. — А я все же налью себе немного, если не возражаешь. Даррит промолчал. Он почти не двигался, как та скульптура, рядом с которой оказался. Только взглядом следил за хозяйкой кабинета, ожидая, что она сделает дальше. — Присядем? — она указала на диваны. Он ответил не сразу. — Садитесь, я останусь стоять. Надеюсь, наш разговор не займет много времени. — Мы не виделись столько лет, — госпожа Дольвейн прошла мимо Даррита — он не мог не почувствовать ее сладковатый, богатый на оттенки парфюм — и опустилась на диван, — думаю, нам есть, что обсудить. — У меня нет намерения обсуждать с вами нашу предыдущую встречу, как и последующие за ней двадцать семь лет. Поясните, зачем вы вызвали меня сейчас, госпожа Дольвейн. Он повернулся к ней, сжав челюсти, но в остальном остался неподвижен. — Когда ты узнал, что являешься моим сыном? Даррит был определенно готов к тому, что разговор примет такой оборот, так как на его лице не дрогнул ни мускул. — Прошло не более двух месяцев. — Эддарион рассказал тебе? — Какое это имеет значение? — Даррит поднял темную бровь. — Ты прав, — мягко согласилась госпожа Дольвейн, — всего лишь мое любопытство. Впрочем, как еще ты мог узнать. Фрая мертва, а больше никто не знал правду. Было заметно, что упоминание имени Фраи задело Даррита. Он повернулся к собеседнице всем телом, его ноздри раздулись, в глазах появился недобрый огонек. — Госпожа Дольвейн, не нужно играть со мной. Я знаю правду, вы знаете правду, принцесса знает правду. Пока на этом круг осведомленных лиц заканчивается. Главный вопрос: что вы намерены с этим делать? Она не успела ответить, когда он, сумев справиться с собой, продолжил: — Судя по статье в газете, вы собираетесь придать это огласке. Не думаю, что мне нужно объяснять, насколько я безразличен к этому эмоционально, — его голос звучал демонстративно сухо, — но инициативу поддерживаю. Поэтому, если я правильно понял ваши намерения, давайте перейдем к тому, что именно и как именно мы будем делать. Госпожа Дольвейн отставила чашку на стол. Распрямив плечи, она одарила Даррита долгим задумчивым взглядом. Затем она встала и медленно подошла к нему. Ее юбки шуршали, каблуки глухо стучали по полу. Она задумчиво потирала блестящую брошь в виде жука-скарабея. — Мальчик мой, я живу с даром эксплета гораздо дольше, чем ты, и научилась читать людей, даже не прибегая к нему. Даррит сжал зубы. Линия его подбородка стала жестче, а взгляд прожигал госпожу Дольвейн. Она остановилась в полуметре от него. Ее карие глаза, о которых многие говорили “проникающие в душу”, сейчас внимательно вглядывались в его синие. — Нет нужды разыгрывать передо мной этот спектакль, — она небрежно махнула рукой в его сторону, — холодность, отстраненность. В это может поверить кто-то другой. Я же вижу, как ты негодуешь, как злишься на меня. И зачем сдерживать все те слова, что жгут душу? — она осторожно положила ладонь на его грудь. Он был лишь немного выше, пару секунд они смотрели друг на друга. Затем Даррит аккуратно обхватил ее кисть и убрал в сторону. — Нам был дан дар управлять чувствами других, но всю жизнь приходится учиться управлять своими, — произнес он, обходя собеседницу и проходя к большому окну. — Моя мать — я хочу сказать, настоящая мать, не вы, — потратила много усилий, чтобы я научился владеть собой. Меня могут одолевать эмоции, но встреча с вами — слишком незначительное событие, чтобы вынудить меня продемонстрировать их. — Ты бросаешь мне вызов, дорогой? — уточнила госпожа Дольвейн с полуулыбкой. Он повернулся к ней и удивленно поднял брови: — С чего бы? Пытаюсь задеть — возможно. Но вызов? Вы же не думаете, что я стремлюсь посостязаться, кто из нас двоих более бессердечен. Мы оба знаем, кто победит, у меня нет шансов. Госпожа Дольвейн усмехнулась и начала неторопливо прогуливаться вдоль дивана. — Какой хороший мальчик, — пропела она, ее голос обволакивал. Вместе с даром эксплета он, должно быть, мог заставить любого выполнять все просьбы, приказы и прихоти. — Как же добрая, милая Фрая воспитала такого острого на язык Норта? Она не могла не заметить, что упоминание Фраи почти заставляло его терять контроль. Он не мог не догадываться, что она делала это намеренно. Повисла пауза. Даррит смотрел на нее, усмиряя гнев, выравнивая дыхание. Когда, наконец, лицо его вновь приобрело бесстрастное выражение, он произнес: — Довольно игр, госпожа Дольвейн. Давайте к делу. Она разочарованно вздохнула: — Разумеется, милый, давай к делу. Ты сумел влюбить в себя наследницу престола. На это оказался не способен ни один из твоих братьев, как бы мне ни мечталось. Я горжусь тобой, сынок. Госпожа Дольвейн внимательно наблюдала за реакцией. Даррит сжал спинку кресла. Чуть склонил голову набок. — Объявите себя моей матерью, дадите фамилию и статус, — процедил он, — Все остальное вас не касается. В противном случае Король и Королева узнают о том, как вы манипулируете ими все эти годы. О том, что пророчество не имеет никакого смысла. Что вы… Он замолчал. Она с любопытством подняла бровь. Даррит сделал успокаивающий вдох. — Не нужно угрожать мне, дорогой, — протянула госпожа Дольвейн, — я сделаю это без ультиматумов. Просто потому что ты — моя плоть и кровь. Даррит издал язвительный смешок. Несколько мгновений он смотрел в пол, потом поднял взгляд и пронзительно посмотрел на собеседницу. — Любая связь между нами прервалась в тот момент, когда вы приехали на Северную улицу и передали посторонней женщине беспомощного младенца, которому не нужен был никто на белом свете, кроме матери. Он зло хмыкнул, заметив, что слова сумели задеть. Госпожа Дольвейн подошла ближе к нему. — У меня не было другого выбора, — горячо заявила она, — это было единственное верное решение. Даррит молчал. — Если бы ты оказался на моем месте… — Если бы я держал в руках своего сына… — Даррит изобразил, будто сжимал младенца, именно так, как она делала это тогда, на Северной улице, почти три десятка лет назад, поддерживая воображаемую головку большой, сильной рукой. — Если бы смотрел в его глаза, если бы чувствовал запах его волос, то никогда бы не отказался от него. — Я была бы для тебя плохой матерью, Норт, — прошептала госпожа Дольвейн, в ее глазах заблестели слезы, — и я должна была защитить Бериота и Дана. — Можно было бы найти сотню других вариантов. Принять сотню других решений! — он с едва сдерживаемой яростью обвиняюще ткнул пальцем в ее сторону. — Вы не захотели сложностей. Вы не захотели утруждать себя! — Ты ошибаешься, — выдохнула госпожа Дольвейн. — Это вы ошиблись! — он сам, впервые за разговор, приблизился к ней, тяжело дыша, но следующие слова сказал почти ровным тоном: — Вы ошиблись, когда решили, будто я буду играть в ваши игры. Вы объявите, что я — тот самый чудом выживший сын? — Да, я объявлю, — ее голос звучал пусто. — Но хочу, чтобы ты знал, почему. Даррит закатил глаза. — Ужасающая привычка Ее Высочества, — прокомментировала это госпожа Дольвейн. — Не стоит перенимать ее, в высшем свете это считается неприличным. — Вы опоздали с уроками воспитания, мама. И вот теперь ему удалось на самом деле ранить ее. Госпожа Дольвейн не ожидала этой словесной атаки и оттого резко выдохнула, будто ее ударили под дых. Она отвернулась и лишь справившись с собой, ровным голосом сказала: — Я считаю, что виновата перед тобой, Норт, и понимаю, что никогда не смогу искупить вину. В оправдание могу сказать, что отдала тебя Фрае, которая не только была добрым и заботливым человеком, но и эксплетом, способным противостоять дару ребенка и научить им пользоваться. — Фрая — лучшее, что случилось в моей жизни, — горячо отозвался Даррит, правда, без благодарности в голосе. — До встречи с принцессой. И теперь я заинтересован лишь в том, чтобы стать достойным ее. Вы сказали, что готовы поспособствовать этому. Не будем мешкать. Каков план? Хозяйка комнаты неторопливо прошла к двери. — Я бы хотела, чтобы ты высказал все свои обиды. Чтобы выплеснул на меня эмоции, и тогда между нами исчезла бы эта стена. — Вы действительно так думаете? В тот день вы построили между нами стену высотой со стены Орделиона. — И тем не менее наша принцесса сумела преодолеть их и добиться своего. Кто знает, возможно, однажды смогу и я? Даррит ничего не ответил. Госпожа Дольвейн вздохнула: — Сейчас вся королевская семья ждет нас в Лунной гостиной. Мы придем туда, я представлю тебя как своего сына. Дальше, думаю, Бериот возьмет все в свои руки. — Он уже знает? — бесстрастно поинтересовался Даррит. — Да, разумеется, я рассказала мальчикам о тебе. Дан был ошарашен. Они оба были весьма впечатлены, но Дан знает тебя лично, поэтому долго не мог поверить, что я не ошиблась. Оба теперь стояли у двери, готовые отправиться в Лунную гостиную. — Я делаю это не для того, чтобы угодить принцессе и избежать наказания, а чтобы искупить вину перед тобой. — Это не имеет значения, — отрезал Даррит. Госпожа Дольвейн подняла подбородок. — И тем не менее, хочу, чтобы ты знал. И еще одно: можешь положиться на меня. Если что-то потребуется, просто обратись за помощью. Меня не было с тобой в детстве и юности, но теперь я здесь, и сделаю все, чтобы ты женился на принцессе, если это то, чего ты хочешь. — Я не верю ни одному вашему слову, — покачал Даррит головой. — И, что еще более важно, даже если вы говорите правду, это совершенно меня не волнует. Я никогда не нуждался в вас и не нуждаюсь теперь. Госпожа Дольвейн коснулась его подбородка, но Даррит отступил на шаг назад. — Откуда столько злости, ведь ты был любим? — Полагаю, впитал с молоком кормилицы. Она устало опустила плечи, но уже в следующий момент распрямилась и сардонически ухмыльнулась: — Вы с принцессой — чудесная пара. Прекрасно подходите друг другу. — Мне не требуется ваше одобрение, — упрямо процедил Даррит. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. — Пойдем, — примирительно произнесла госпожа Дольвейн. Даррит гордо поднял голову и ответил: — Пойдемте. Она постучала в дверь, и та распахнулась. Однако прежде, чем оба вышли в коридор, темные глаза еще раз встретились с синими. В вязкой тишине приглушенно прозвучало: — То было самое сложное решение в моей жизни. Даррит молчал и, когда показалось, что ничего уже и не скажет, наконец, холодно произнес: — И вы показали себя слабой.