Планы летят в окно

Вэй Усянь знал, что не может позволить себе такой роскоши, как привязанность. Это было планом, долгим и стоящим многих его усилий. Это было тело Цинь Су, это был ребёнок Цзинь Гуанъяо, это была ложь в золотых глазах, которые он сам дал своей дочери. Его болевой порог в этом теле смехотворно низок, но всё это кажется ненужным, когда маленькая девочка оказывается в его руках. Дочь Цинь Су и Цзинь Гунъяо. Дочь Лань Сиченя, если он разыграет свои заранее спрятанные карты. Его дочь. Всё прочее становится таким пустым и поверхностным. (Может быть, дело в золотых глазах, которые были всегда добры к нему; может быть, дело в том, что прабабушка его шицзе была дальним родственником Лань, что принесла золотые глаза в их кровь; может быть, дело в красивом мужчине в белом, в чью сторону он не может смотреть, боясь найти равнодушие.) Он едва ли помнит, что эти глаза — выстроенная им ложь. Малышка в его руках, а скандал и драма разворачиваются за его спиной; отдалённо он слышит шепотки, отдалённо он видит, как чужое мировосприятие рушится, видит, как Цзинь Гуанъяо принимает решение, которое считает нужным; отдалённо он понимает, что выкидывает всю свою трудоёмкую работу в окно, смотря, как её уносит ветер. Вэй Ин должен отдать ребёнка. Должен играть роль убитой горем матери, ужасной и неверной жены, должен разбиваться и реветь, молить о прощении и не вставать с колен. Ребёнок смотрит на него золотыми глазами, такими яркими, такими большими. Совсем, как а-Юань. В конце концов, Вэй Усянь никогда не был известен тем, чтобы чопорно следовать планам. Он всегда был душой импровизации. И рабом своего слабого сердца. Цзинь Гуанъяо тянется к его ребёнку, и карие глаза Цинь Су вспыхивают красным, переливным и опасным, когда холод пронизывает его женский голос: — Не прикасайся к ней, — говорит он тоном, которым поднимал мёртвых на ноги; опустившаяся тишина пронизывает атмосферу, как иглы, но Вэй Ин не чувствует этого. Его внимание всё ещё на девочке в его руках, в затишье раздаётся треск молнии, как преддверие шторма после штиля, и тёмная энергия приходит также легко, как дыхание. Тёмная энергия, которая жила в его тени; которая укрывала его в смерти, пряча от жадных рук; которая ему ближе, чем любая другая сила. Которая убила его и вернула к жизни. Цзинь Гуанъяо резко отходит назад, заклинатели обнажают мечи, слышатся вздохи неверия с ноткой проклятий, и температура падает, а солнце скрывается, когда он поворачивается к миру. — Придите за мной ещё раз — и я не буду столь милосерден, — не во второй раз, больше никогда, он криво усмехается, и ему интересно, как это выражение выглядит на миловидном и девичьем лице Цинь Су. Илин Лаоцзу вернулся! — думают они, когда он отворачивается от мира, от плана, от своих первоначальный целей. (Это не совсем верно, Цинь Су требовала от его души защиту своего ребёнка, а не смерть своему мужу. На этот раз он погубит мир раньше, чем ослабит своё сердце. Так, как он должен был сделать, назвав а-Юаня своим сыном.) На мгновение он оглядывается, фиолетовые молнии его шиди Цзян-цзунчжу всё также смертоносны, как он помнит, Второй Нефрит Лань всё также прекрасен даже с едва ощутимым живым удивлением на лице, а Цзинь Лин так мал, чтобы присутствовать здесь; но: сейчас не время. — ВЭЙ УС!.. Он позволяет тёмной энергии забрать себя и ребёнка, исчезнув.