Ляшки Гоголя

Не то, чтобы Фёдор не мог контролировать себя. Нельзя сказать, будто это сильно отвлекало его от мыслей, очередных планов по захвату мира и стратегий, но все-таки это вносило изменения в его график, сильно тормозило мыслительный процесс и ужасно не давало сконцентрироваться. Николай. Пройтись с ним по улице — значило привлечь слишком много внимания. Его повадки, глупый смех и странное поведение отвлекали, но было кое-что, что Достоевский в нём обожал. Маниакально любил, буквально без возможности перестать думать об этом. Его ножки. Прекрасные ножки, а точнее верхняя их часть, ляжки. Такие соблазнительные, просто очаровательные, пухлые, потому что кто-то налегал на жареные пирожки с картошкой, и этим завораживающие ещё больше. Обворожительные, привлекающие своей формой, кому-то может показаться, будто в этом нет ничего особенного, но только не Фёдору, он был покорён ими. Отвлекаясь от стратегий, он часто пил чай, представляя, что можно с ними сделать, и в один момент в его голове появилась мысль, переросшая в мечту, идею, манию. Ему хотелось... Потрогать их. Но он не знал, как именно сделать это, не вызвав подозрений. Николай слишком эксцентричный, неизвестно, как он отреагирует, если попросить напрямую... Чудесные, скрытые под тканью полосатых штанов, ляшки, притягивающие взор Фёдора. Они прекрасны. Они буквально не дают вздохнуть спокойно, когда Николай проходит мимо, можно видеть эти их изящные движения, когда он садится на стул напротив, Достоевский придаёт значение тому, как они ложатся, слегка меняя форму на менее округлую, ткань штанов обволакивает их, скрывая то, насколько они, скорее всего, великолепны, будучи обнажёнными. Достоевский, приглашая Гоголя в кабинет для обсуждения планов, всегда просит сесть. Спустя пару минут разговора, — подать что-нибудь, абсолютно ненужное, просто чтобы ещё раз взглянуть, как он ходит. Фёдор, поглощённый мыслями о ляжках Гоголя, всегда радовался тому, что перед ним стоит стол, скрывающий эрекцию. Наверняка, Николай бы странно отнёсся к этому. В один момент в голове Достоевского возникла идея, просто... сумасбродная идея, одним словом, безрассудная, но такая желанная. Он почти сразу отказался от неё, отказался, но тут же, незаметно для себя, написал Коле, чтобы тот явился в его кабинет. Спустя пару минут Николай без стука, едва не выбивая дверь, врывается в его кабинет. Не дожидаясь просьбы, садится на стул напротив. — Дост-кун! Звал? Старое поручение я не выполнил ещё, а ты уже с новыми заданиями, не находишь это ужасным? Я поражен! Как так можно? Вот если б... — Гоголь продолжает нести чепуху, пока Достоевский наблюдает за ним, не произнося ни слова, лишь, казалось бы, садится поудобнее в кресло, а на деле стягивает штаны и нижнее бельё, слегка прикасается к себе, глядя на чудесные ляшки Николая. Признаться, Фёдор часто дрочил на них, но это было в одиночестве, а не когда они прямо перед глазами, кажется, руку протяни — и ты можешь докоснуться, пощупать, слегка ущипнуть, наверняка, это очень приятно...  Гоголь продолжает что-то говорить, и лишь когда безудержный поток бессвязных речей оканчивается, он фальшиво удивленно восклицает, — кстати, что за задание Дост-кун поручит мне на этот раз? Кого-то убить, расчленить? — На лице Николая расцветает маниакальная улыбка, но Фёдор не замечает этого, он смотрит лишь на его ляшки. — Твоё задание... — Достоевский старается сделать дыхание как можно более прямым, но не может, во время дрочки даже обычный спокойный тон сохранять получается с трудом, — ...встань и пройди от стены к стене. Это нужно для того, чтобы я мог кое-что проверить. — Фёдор придумал отмазку с трудом. Гоголь посмотрел на него как-то странно, нечитаемо, после чего широко улыбнулся, будто понял что-то, подскочил с места и прошёл в центр комнаты, попутно стянув плащ и бросив тот на стул, где сидел ранее. Теперь ляшки было видно со всех сторон, их прекрасные очертания, ранее их прятала мантия, вечно висящая на спине, теперь же и заднюю их сторону и округлые очертания бёдер можно было разглядеть. Фёдор словно остолбенел, наблюдая за тем, как Николай, словно шлюха с трассы, потому что иначе подобную походку и не опишешь, прошёл до стены, виляя бёдрами. Фёдор остолбенел и перестал дрочить, глядя на это, просто застыл, будто впадая в ступор. — Ну что? Дост-кун, я, конечно, давно заметил, что тебе они нравятся, я вообще парень на расхват, но не настолько же. — Гоголь усмехается, — а ещё ты бледный, словно мел, ну разве я что-то сделал не так? — Николай проводит по ляшке рукой, слегка сжимает её, показывая, насколько она упругая. Фёдор невольно вновь начинает дрочить, хочет что-то сказать, но лишь закусывает нижнюю губу. — Николай... — Достоевский произносит на выдохе, чувствуя, как удовольствие настигает каждую клетку тела, взгляд по-прежнему прикован лишь к ляшкам Гоголя, рука скользит от основания до головки, вызывая приятное чувство. — Слушаю-с! — Он будто нарочно водит по своей ляшке рукою, сминая полосатую ткань, возбуждая ещё сильнее, — А, я знаю, чего ты хочешь, — Николай хихикнул, после чего скинул туфли с острыми наконечниками с ног, повернулся к Фёдору спиной и медленно стал спускать штаны, показывая пухлые ягодицы, великолепные по своей форме, а также обнажая ляшки. Достоевский только ускорил темп дрочки, так и не сумев ничего сказать, размеренные движения Николая, снимающего штаны, словно пританцовывая и слегка виляя бёдрами, вызывали у Фёдора настолько яркие эмоции, что перед глазами от возбуждения появлялись цветные круги. Вдруг, Николай, оказавшись теперь без штанов, повернулся к Фёдору лицом, прикоснулся к своей ляшке, теперь обнажённой, и слегка ущипнул, оставляя едва видимый розоватый цвет. — Федечка, а потрогать хочешь? — Гоголь подмигивает. — Я... — Ну скажи, скажи-скажи, иначе хер тебе, не для тебя мама ягодку растила! Проси!!! — Пожалуйста... — Фёдор закатывает глаза, его щеки краснеют, потому что он уже не может контролировать реакции организма, похоть затмевает разум. Он тяжело дышит, на губах расцветает зловещая ухмылка, выступающая в роли защитной реакции из-за того, насколько низко он пал, какую злую шутку сыграл с ним этот фетиш, эта мания. — Прошу. — Вот так-то лучше, Федечка! — И Николай приближается, обходит стол, смотрит Феде прямо в глаза, свободную его руку кладёт на свою ляшку, как бы призывая коснуться. Достоевский вначале будто робко сжимает её, не прекращая дрочить другой рукой, и, чувствуя невероятно-приятную мягкость и упругость, такую привлекающую, ту, что манила его, сжимает чуть сильнее, оставляя почти незаметные следы пальцев. Гоголь ойкает, будто от неожиданности, слегка пошатнувшись от того, как крепко Достоевский сжал его кожу. Фёдор рвано вздыхает, чувствуя абсолютное блаженство, он ощущает, что кульминация уже близко и ему чертовски приятно. Неожиданно Гоголь, чтобы было чуточку удобнее, оперся на плечо Феди, с губ первого не сходила самодовольная ухмылка. — Федечка, а, Федечка, скажи, ты меня любишь? — Гоголь улыбается, ощущая его прикосновения к своей ножке, эти отнюдь нескромные движения левой руки, то немного сжимающие, то поглаживающие. От такого вопроса Фёдор находится в замешательстве. Если сказать правду, то, что для него Коля не более чем удобный подчинённый, по совместительству объект, обладающий несносным характером и просто невероятно красивыми ножками, такими привлекательными и буквально сходящимися с ума, затмевающими рассудок и заставляющими сердце биться чаще... Если сказать такую правду, то Николай наверняка уйдёт, а потому нужно придумать правдоподобную ложь, чего Достоевский вовремя сделать не успевает, потому что, пока он размышлял о том, насколько великолепны эти ножки, темп дрочки достиг максимума и оргазм, заставляющий дыхание прерваться на долю секунды, настиг, вызывая лёгкую дрожь всего тела. — Коля. — Достоевский произносит на выдохе, его грудь плавно вздымается, рука немного подрагивает, полупрозрачная жидкость едва ли не просачивается сквозь пальцы. — Хватит тут разглагольствовать, говори давай, не то уйду и потом буду в длинной юбке ходить, и ничего тебе больше не покажу, злодей проклятый! — Гоголь восклицает довольно громко, отводя ладонь Фёдора от своей ноги, обиженно надувает губки, потому что так и не получил желаемого ответа. —Коля... — Повторно произносит Фёдор уже обычным будничным тоном, протирая член и ладонь салфеткой, ощущая приятное остаточное уже проходящее чувство оргазма. — Ну чего? — Коля обиженно надевает штаны. — Я не люблю тебя, но я обожаю твои ляшки. — Говорит Фёдор, нагло улыбаясь и застегивая ширинку. На следующий день Гоголь пришёл в широких штанах, сквозь которые не было видно ни единого очертания его прекрасных ножек. У Достоевского была длительная депрессия.