Зимняя сказка

— пойдем, блин. че ты так медленно-то? серега натянул митенки, закрывая запястья рукавами куртки. на улице конечно декабрь, но недавно выпавший снег растаял из-за повышения температуры, теперь повсюду были противные уродливые лужи и слякоть. одним словом, грязь, фу-фу-фу. хотя из плюсов был тот факт, что в одних школьных брюках не было прохладно, несмотря на ветер, который так и пытался уколоть своей морозной свежестью чужие щиколотки и кончики пальцев — то, что не было спрятано. курсед спешил за другом, попутно поправляя капюшон куртки. его цветные волосы были спутанными и выглядели совсем неряшливо. это нравилось сереже: то каким иногда кир казался по-милому забавным, словно ребенок, получивший заветную игрушку на новый год. конечно, им оставался еще один урок, но, согласитесь, прогулка звучит намного лучше перспективы просиживать штаны за школьной партой и грызть гранит науки, осточертевший за одиннадцать лет. благо, ни охранник толя, ни кто-то еще не расспрашивал у них, куда те так весело и довольно собирались. курсед громко загоготал с какой-то абсолютно нелепой хуйни, привлекая внимание прохожих на себя. бабулька недовольно цокнула, видимо осуждая и проклиная где-то в глубине души всю молодежь. — курить то будем, а? у кира любимый дабл микс. он достает мятую пачку из кармана, а оттуда и зажигалку. синюю такую, купил недавно, а то прошлая совсем сдохла. акума принял сигарету, зажал беднягу меж зубов и, прикрыв кончик от ветра, подпалил. наконец затянулся, чувствуя чужой взгляд на себе. глаза поднимать не страшно, с киром всегда было уютно, тепло, как дома, но не тот дом, где непонимающая от слова совсем мать, не там где, он тильтовал, лежа на постели и хотел сгнить изнутри. курсед для него — звонкий смех до коликов в животе, робкие касания будто невзначай, сигаретный дым и хлопья снега. парень передал зажигалку другу. они дошли до перекрестка и теперь ожидали светофор. — бля, у тебя десять секунд осталось. курсед в тысячный раз щелкнул зажигалкой, но огонек даже не появился. серега цокнул: — ты конченный что ли совсем? зажечь не можешь. давай я тогда, — акума уже протянул руки к чужой сигарете между губами, свою держа меж пальцев. — не, давай не так. там затянуться нужно только, — курсед наклонился ближе к чужому лицу. чужая сигарета встретилась с акумовой. дым валил вместе с паром от мороза, кончик носа покраснел, как и яблочки щек. чужие веки напротив подрагивали, ресницы необычно пышные трепетали. пепел полетел под ботинки. это мгновение растянулось надолго, не хотелось отодвигаться, не хотелось прекращать быть рядом. и могло даже показаться, что сама планета оставилась: что прохожие вдруг замерли, а хлопья снега повисли в воздухе. лишь только чужие волосы выбивались из-под уха и падали на лоб какой-то мокрой сосулькой. сереже хотелось мечтать, что его любовь не погаснет, не затухнет как сигарета. хотелось, чтобы розово и сопливо — «навсегда и вместе». хотелось, чтобы близко и впритык, чтобы чужие сухие от мороза губы сталкивались с чужими, такими же теплыми и шершавыми, такими желанными и родными. чтобы ладони судорожно хватались за черную куртку в сыром подъезде пятиэтажки, чтобы дыхание сбивалось не от поднятия на четвертый этаж, а от ласк и сладких слов любви на ухо. — ебать, мужик, ну ты и мокрый, совсем как крыса, — и снова кваканье. веселое и заразительное до боли в животе. кир активный, почти всегда шутит и сотрясает землю своим смехом. заткнуть его порой совершенно невозможно, а авантюры, приходящие в голову внезапно, обязательно должны быть выполнены. не без компании акумы конечно. да вроде никто и не против такого расклада: когда в дискорде восьмой час доты, что даже тяжело говорить, когда чужая одежда стала общей, когда кир заваливается в квартиру сереги после декабрьского сочинения с бутылкой вина и искорками в карих глазах. когда они оба, уставшие от бесконечной подготовки и беготни по репетиторам, сидят на акумовой незаправленной кровати и хлещат прям из горла — кажется, тогда в голове шестеренки начинают медленно двигаться, скрипя. слова любви слишком громкие, думается сереже, слишком веские. это не то, что можно сказать, когда ты пьян, тебя сочтут человеком безответственным, как минимум, как максимум захотят разбить ебальник, ведь говоришь ты это другу, а не какой-то стройной девочке-однокласснице с пышными каштановыми волосами. ага, другу. самому настоящему братану, который тебе в песочнице куличики помогал лепить, а потом держал волосы на затылке, пока ты над унитазом клялся, что ни капли больше алкоголя в рот не возьмешь. и взял же все-таки. и так всегда. «ты мне нравишься». «я люблю тебя». «я хочу быть с тобой». «давай мы, как ромео и джульетта, но только без трагичной концовки». сережа может и пьян, может и сомневается все еще в правильности действий, но слова летят быстрее, чем он успевает подумать. да и в конце концов, сейчас или никогда? жалеть он лучше будет потом, когда-нибудь в старости, когда будет материть себя молодого за то, что зассал. — кир, — тихо зовет парень. глаза его плывут, совсем не боятся последствий, язык развязывается, — ты мне самый дорогой человек, представляешь? я, блять, не знаю, кому еще так доверяю, как тебе. — да, мужик, без проблем. не первый день знакомы, — курсед что-то бормочет устало и трясет головой как болванчик. — и я кажется в тебя влюблен, понимаешь? — щеки акумы краснеют, даже волосы не помогают скрыть это смущение. кир на секунду зависает, будто у него сбой в системе произошел, а потом наклоняется прямо в лицо чужое, как тогда на улице, но теперь не к сигарете, а к чужим губам. ловит взгляд зеленых глаз напротив из-под челки и, на пробу будто, касается горячей щеки своими полными губами. «понимаю, конечно понимаю!». орать это охота во весь голос. от счастья, от долгожданного признания и от того, что признание взаимно. радость, как жгучее золото заполняет все внутри своим огнивом, заставляет душу трепетать, а глаза искрить. *** зима не уходила. казалось, что она длилась вечно. и от длинных темных дней уставал ты сильнее, чем от учебы. когда курсед заявляется в квартиру парня на выходных, прямо как тогда после декабрьского, стоя в дверях совершенно смешно и нелепо, с горой снега на макушке, тогда сережа осознает, как же глупо он влип. как сильно он влюбился. влюбился по уши в высокого одноклассника, в друга детства, в конце концов. кир проходит в прихожую, неловко улыбаясь от того, что пришел так неожиданно и без приглашения. и эту улыбку акумов хочет отпечатать у себя в памяти навсегда, отпечатывает своими теплыми губами, собирая чужой воротник куртки ладонями и прижимая ближе к себе, будто они не виделись накануне на подготовке по профильной математике. и сейчас серега лежит меж разведенных ног своего бойфренда в звенящем безмолвии. он утыкается щекой в его бедро, обхватывая ладонями мягкую ткань пижамных штанов, которые одолжил, чтобы мокрые джинсы успели высохнуть наутро. парень слышит над собой звук чмока, а затем привычное шипение и зеленую лампочку ашки. кир глубоко затягивается, в легкие ударяет дым. в комнате пелена рассеивается за мгновение. он повторяет действие, выдыхая персиковый пар колечками, чуть вытягивая губы и толкая его языком. акума же чуть не урчит, когда очередь доходит и до него, когда кир зарывается своей теплой широкой ладонью ему в волосы, поглаживая, массируя у корней. курседу пришлось неудобно наклониться, притягиваясь ближе к парню, утыкаясь в затылок, и достаточно болезненно кусая загривок. парень повернул за подбородок чужое лицо к себе, оставляя на чужих щеках поцелуи. — я люблю тебя, знаешь, — и снова губы в губы, — хотел бы всегда лежать так с тобой. и вот оно — счастье. счастье с крашенной в разноцветный макушке, счастье с экзаменами на носу и прогулами, счастье в серых стенах и скрипучей кровати, счастье в пересоленной яичнице по утрам, счастье в крепких объятьях, когда до мурашек, до сбитого ритма сердца. в конце концов, они чувствовали себя счастливыми, счастье нашли они друг в друге. обрели они и дом.