В поисках себя и синевы неба

      Уильям идёт на поправку (физически) и не знает, зачем. Холмс радуется его успехам больше него самого: каждому самостоятельному шагу, пусть и прихрамывая. Шерлок с восхищением смотрит на него, когда руки Уильяма с каждым днём дрожат всё меньше, и очередное движение становится увереннее. Мориарти убеждён – Холмс новому делу так не радуется, как его маленьким победам над самим собой. Негласно и неосознанно, но это становится первой причиной, по которой Уильям хочет и дальше идти на поправку. Шерлок рисковал ради него своей жизнью, практически отдал её без сожалений, и Мориарти знает: Холмс сделает так ещё пять, десять, сотню раз. Сделает, если понадобится, но тихонько надеется каждую ночь, что больше не придётся. Шерлоку жизни своей не жалко, ему жаль и без того истерзанную душу Уильяма.       Шерлоку не жалко ни жизни, ни собственной души; его душа отныне смотрит на него печальным рубиновым взглядом. Шерлок каждый день отдаёт свою жизнь заново, чтобы этот самый красивый на свете рубин снова засиял. Шерлок землю и небо поменяет местами, если только Уильям попросит. Но он не просит. Ему этого не нужно. Уильяму нужно время. Очень много времени. Хочется верить, что оно лечит, люди так говорят. Но они умалчивают, что лечит тот, с кем это время коротаешь.       Тело Уильяма повреждено, пусть уже и не так серьёзно; разум же цел и пуст. Мориарти занимает его размышлениями. Он думает, что было бы неплохо вернуться в прошлое – туда, где у него было предназначение и цель жизни. Но тут же поправляет себя – в прошлом они с Шерлоком должны были быть врагами, пусть их истинные чувства и были иными. Здесь, в настоящем, они могут быть просто собой. Здесь-то Мориарти и натыкается на проблему, что искрящимся осознанием сковывает все мысли – он не знает, кто он. "Преступный Лорд" было его первое имя. Имеющееся сейчас и вовсе украденное. У Уильяма ничего не осталось от самого себя; он не уверен, что когда-либо вообще было. Уильям Мориарти – это борьба, противоречие, самобичевание и самоотверженность. Это грязь и смерть, ведущие скользкой тропой к едино верной цели. Преступный Лорд Уильям Мориарти погиб, прыгнув с лондонского моста. То, что от него осталось, во что он превратился – чистый лист, белая канва, нетронутая рябью красок и липкой кровью.       – Лиам?       О. Вот оно. Ничтожно маленькая, однако несказанно важная деталь, которая проливает каплю яркого света на мрачный пазл его мыслей. Шерлок, каков он есть, собравший в себе противоречивое, непостижимое и притягательное. Шерлок, каков он есть, в секунду превращающий упорядоченный ряд мыслей в гулкий хаотичный рой.       – Лиам?       Шерлок, подаривший новые ассоциации старому имени; даровавший этому имени новый смысл. Иногда Уильям считает Холмса невероятным – во всех смыслах и пониманиях. Иногда Уильям рискует предположить, хватит ли Шерлоку сил и невероятности подарить смысл его жизни.       – А? – Мориарти потерянно моргает, поднимая затуманенный взгляд на обеспокоенного Холмса. Шерлок смотрит сияющими глазами в самую душу, которой, Уильям был уверен, никогда не имел. Шерлок невероятен, заставляет в этой уверенности усомниться.       – Ты как будто не здесь, – объясняет Шерлок свою обеспокоенность. – Словно тебя что-то тревожит, и ты пытаешься это "что-то" найти и справиться с ним. В одиночку.       "Это так" – мысленно соглашается Уильям. Холмс ни на секунду не прекращает быть собой – читает его за несколько секунду, видит насквозь, лишь бросив короткий взгляд. Мориарти не хочет расстраивать Шерлока правдой; он знает, что тот будет беспокоиться ещё больше уже привычного.       Мориарти не хочет врать, что он в порядке. Врать Шерлоку бесполезно. Врать Шерлоку неприятно.       – Это так, – всё же соглашается Уильям, коротко кивнув. Шерлок в ответ молчит. Выдыхает едва слышно и присаживается на корточки перед Уильямом. Тот продолжает молча сидеть на лавочке, отведя взгляд от чужого лица.       Обнаружить Уильяма на крыше было... неожиданно. И немного пугающе. Это был первый раз, когда он самостоятельно покинул комнату. Это был первый раз, когда он покинул комнату в принципе. Оттого бо́льшим было удивление Шерлока, когда он всё же обнаружил его здесь. Но вместе с удивлением пришло и облегчение – это были первые самостоятельные шаги Уильяма; Шерлоку хотелось верить – первые шаги навстречу жизни.       – Я понимаю, насколько тебе сейчас нелегко, – начинает Шерлок, прерывая своим голосом доносящийся шум оживлённого города. – Я вижу это по тебе. Не торопи события, тебе ещё предстоит долгое восстановление. Дай себе больше времени.       – Едва ли время мне помощник. Проблема ведь не в нём.       Шерлок склоняет голову набок, вопросительно выгнув бровь.       – Я не знаю, для чего мне нужно это время. Я смотрю перед собой и не вижу ничего, но проблема вовсе не в повязке, ведь мой глаз всё ещё видит. Я не вижу синевы неба, хоть и помню, что она была. Оно словно иное и прежнее одновременно. Всё вокруг будто изменилось и осталось прежним одновременно, и в этом изменении мне нет места. Ты подарил мне эту жизнь, новую жизнь, и я... "я не знаю, как мне быть, ведь это слишком ценный подарок" "я не верю, что достоин этой жизни после всего, что сделал" "я боюсь оступиться и сорваться в пропасть, из которой не выбраться"       – Я не знаю, чем наполнить эту жизнь теперь. Передо мною чистый лист, и я не знаю, что с ним делать.       Шерлок отвечает коротким тихим "хмм", поднимается на ноги, разминает затёкшие мышцы. На пробу присматривается к небу, словно художник, что собирается запечатлеть на холсте новый отрезок времени. И, наконец, отвечает с такой детской наивностью, что у Уильяма перехватывает дыхание:       – В этом и прелесть чистого листа. Ты можешь изобразить на нём что угодно.       Уверенность Шерлока заразна, она успокаивает. Постепенно, словно анестезия, отключает друг за другом тревоги и опасения, оставляя по себе лишь пустоту. Но эта пустота светлая и не пугает. Она как чистый лист.       – А я помогу тебе в этом, если ты позволишь. Если ты этого пожелаешь. Я буду рядом с каждым твоим новым шагом. И всегда смогу поймать тебя, если ты побоишься оступиться.       Шерлок продолжает и попадает. В самую точку, в самое сердце снова, и Уильям готов поклясться – оно начинает биться отчётливее, сильнее. Живее. Как иногда раньше, только при встречах с Холмсом. Как уже тогда. Сердце Уильяма, оберегаемое чужой любовью, бьётся часто и тоже любит.       Уильям с усилием закрывает все самые тёмные потаённые двери своего разума и души. Шерлок всегда прав; хочется верить – сейчас не исключение. Шерлок всегда прав, значит Уильяму действительно нужно просто больше времени. "Больше времени" начинается здесь и сейчас, когда Холмс присаживается рядом, устремив взгляд куда-то вдаль. Они сидят так, в мягкой тишине, до самого вечера, пока закат не скрывает солнце от невнимательных людских глаз.

* * *

      Уильям действительно решает дать себе немного времени. Но с этой идеей приходит и новая проблема: время неизбежно делится на день и ночь.       Занятно, как люди не замечают чего-то до безобразия элементарного, пока сами не столкнутся с этим. Существовать днём, вопреки возможному мнению, Уильяму было легче. Именно днём он мог держать под контролем все свои мысли и переживания, откладывать их в самый дальний ящик своего разума. Ночи же Уильям боялся.       Когда ещё ослабленное тело и изнурённый постоянным контролем разум исчерпывали себя, Уильям без сил валился на кровать, тут же забываясь во сне. И сон его редко был спасительным. Ведь теперь ему, наконец, предстояло встретиться с той самой частью себя, которую он отчаянно скрывал при свете солнца.       Уильям боялся спать. Страх накапливался и сублимировался в ненависть. Ненавидеть было проще, но положение это едва ли спасало, ведь в конечном итоге всё сводилось в повторяющиеся ночные кошмары. Иногда Уильяма тошнило от их постоянства, иногда он удивлялся их разнообразию. Но рано или поздно он приходил к одному и тому же осточертевшему финалу: его вело. Вело по краю пропасти, в адскую пылающую бездну, прочь от Шерлока. И он в одиночку никак не мог с этим справиться. Тогда Шерлок приходил и спасал его снова, во сне и наяву. Обеспокоенно протягивал руку, мягко сжимая подрагивающее плечо; аккуратно, едва касаясь, убирал с лица сбившиеся волосы; садился совсем рядом, в свете одной лишь молодой луны, и долго-долго смотрел в саму душу, сражаясь за Уильяма с его же демонами.       Но Холмс боялся тоже. Боялся не оказаться вовремя рядом, ошибиться в действиях, проиграть страхам – чужим и своим собственным, конечно. Уильяму был нужен Шерлок, несомненно. И сам Мориарти имел смелость это признать. Холмс таким качеством не обладал. Уильям необходим ему тоже, словно тот чёртов пресловутый воздух, но у него не хватает смелости (наглости) признаться. Потому что Уильям всё ещё не оправился, и Холмс не хочет досаждать ему своими проблемами. Шерлок неустанно сторожит чужой сон, как сторожевой пёс, хоть Уильяму и не нравится это сравнение. О собственных кошмарах Шерлок ему не рассказывает.       Да и навряд ли смог бы обличить это в слова. Его кошмары – непоследовательны; в них нет ощущения пространства и времени, лишь необъяснимая накатывающая волнами тревога. Шерлок не знает, чего ему бояться, не видит опасности, но определённо чувствует её, и оттого сильнее его тело бросает в дрожь. Его кошмары – нерациональны, не поддаются логике, потому Шерлок чувствует себя обезоруженным, уязвимым. Он раз за разом пытается найти выход, но снова терпит поражение. Однако, это не длится вечно.       Ему кажется, он слышит Уильяма. Бродит кругами по отсутствующему пространству, попадает в ловушки своего же подсознания. Но снова идёт на голос и выбирается. Из сна наяву. Всё-таки Уильям оказывается для него спасением тоже.       Шерлок до последнего не признавался Уильяму о своих кошмарах; его выдали синяки под глазами, расфокусированное внимание и невозможность ухватиться за мысль. Он быстро меняет тему, не хочет беспокоить Уильяма, и Мориарти его понимает. Однако, бессонные ночи, часто до самого рассвета, становятся его с Холмсом вредной привычкой.       А потом снова, день за днём, восходит солнце. Гонит прочь ночные тревоги, обновляет счёт времени. Уильям дни не считает, перестаёт обращать внимание на быстротечность часов и минут. Его внимание волнует только Шерлок, заботливо укрывающий пледом худые острые плечи.       Шерлока волнует многое. Шерлока волнует Уильям. Они читают друг друга с полувзгляда, беда только, Мориарти иногда об этом забывает. Когда во время перевязки (не)осознанно прячет уже бледнеющие синяки под наброшенной на спину рубашкой. Когда садится к Холмсу вполоборота, закрывая ему обзор на большую часть своих травм. Когда отводит в сторону поникший взгляд, сто́ит Шерлоку снять с его лица повязку. Он делает это не первый раз, невозможно аккуратными отточенными движениями, словно смахивает пыль с хрупкого фарфора. Он делает это впервые, когда Мориарти в сознании. И неизвестно, в чьей душе заходится больший трепет.       Уильям себя фарфором не считает. У фарфора нет тёмных неровных царапин и сколов. В его понимании, фарфор не должен быть таким. Своих "сколов" Уильям не принимает. И тем сильнее ему претит мысль, чтобы их видел Шерлок. Но сердце вздрагивает, гулко ударяясь о рёбра, когда Шерлок с тихим надломленным "можно?" протягивает руку, замирая в считанных миллиметрах от его лица. Уильям не в силах ему отказать, как бы ни пытался. Поэтому лишь коротко кивает, прикрывая здоровый глаз, тогда Шерлок невесомо касается большим пальцем его виска. Повязка с едва уловимым шорохом падает на колени, и Уильям открывает глаза, не поднимая от неё отрешённый взгляд. Он не в силах сделать это, пока Шерлок смотрит на него. На такого него.       Но, ох, если бы он только осмелился поднять глаза и увидеть, с каким благоговением смотрит на него Холмс. Если бы только сумел взглянуть на себя его глазами. Ведь он для Шерлока – даже не восьмое чудо света – первое, высшее над семью. И если что и сумело бы в этом взгляде опечалить Уильяма, то лишь похороненная глубоко под мыслями немая ноющая боль. Мориарти собственной боли давно не чувствует – её всю без остатка забирает Шерлок. Он готов чувствовать боль, глядя на всё в округе, готов не видеть больше вовсе ничего, даже любимого светлого лица. Лишь бы только Уильям без боли смотрел на собственное отражение.       Холмс не признавался и, наверное не признается никогда – он видел (лишь пару раз, украдкой), с каким взглядом Уильям глядит в зеркало. Только лишь страх сделать хуже удерживал тогда Холмса от порыва войти в чужую комнату без стука. Иногда Шерлоку хотелось разбить все зеркала, которые попадутся под руку. Как жаль, что проблемы это не решит. Но он изо дня в день видит, как Уильям закрывается где-то глубоко внутри себя, и боится, что однажды просто не сможет больше до него дозваться. Шерлоку снова не по себе. Всё ещё не по себе, когда он сидит здесь, напротив Уильяма, от волнения не зная, куда деть руки. С недавних пор и в этот самый момент он твёрдо решает – сделать и ошибиться не страшнее, чем даже не попытавшись позволить всему пойти прахом. Поэтому, позволив себе больше не оттягивать время, Шерлок подносит ладонь к лицу Уильяма и заправляет за ухо отросшие пряди. Мориарти прерывисто выдыхает, чувствуя, как шрам, ранее скрываемый светлой чёлкой, оказывается открытым.       Уильям всегда волновал Шерлока больше, чем он сам: собственная безопасность, чувства, эмоции. Теперь каждый новый день для него – очередная возможность без раздумий это продемонстрировать. В каждом слове, движении, жесте. Даже – невероятно – в каждом дыхании.       – Уильям, могу я...? – Шерлок не договаривает, так и не коснувшись рваного края шрама. Шерлок знает – Уильям понимает, о чём он спрашивает, даже не взглянув на него.       Уильям клянётся, что будь на месте Шерлока кто угодно другой, у этого диалога не было бы даже начала. У этой ситуации не было бы даже возможности начаться. Одно единственное осознание – "это Шерлок" – заставляет Уильяма хотеть сбежать за край мира и одновременно удерживает на месте, из последних сил не позволяя одёрнуть чужую руку и отвернуться. Шерлок, словно зачарованный, так и ждёт ответа, не смея прикоснуться. Уильям не видит – чувствует на себе его взгляд и с тяжёлым вздохом шепчет тихое "да".       И даже после услышанного разрешения Шерлоку требуется несколько секунд, чтобы, наконец, сделать решающее движение. Он думает, что делает это от волнения. На краю сознания мелькает мысль, что он даёт Уильяму отсрочку. Последний шанс, чтобы изменить решение. Последняя невозможность не подпустить Шерлока к себе. Холмс хочет, чтобы Уильям был стопроцентно уверен во всех решениях относительно его. Относительно них. И потому тихо выдыхает с облегчением, когда Мориарти своего решения не меняет.       Кожа Уильяма привычно тёплая и ощущается, как нагретый солнцем шёлк. Оттого контрастнее ощущается прохлада от пальцев Шерлока. Уильям вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется, привыкая к новым ощущениям. Шерлок даёт ему для этого время, неспешно очерчивая контур шрама едва уловимыми касаниями. Он движется выше, точно затаив дыхание, невесомо проводит кончиками пальцев по заправленным за ухо волосам и медленно убирает руку.       – Если бы ты только мог взглянуть на себя моими глазами, ты бы увидел, как ты красив, – на выдохе шепчет Шерлок, не отводя взгляд от опущенного светлого лица. И это застаёт Уильяма врасплох. Но прежде, чем он успевает хоть что-то на это ответить, Шерлок делает ещё кое-что. Он наклоняется совсем близко, задумывается лишь на мгновение и, прикрыв глаза, целует чужой шрам – неуверенно и едва ощутимо, на пределе честности и откровенности. Когда он отстраняется, Уильям, наконец, поднимает голову, пересекаясь с Шерлоком удивлённым взглядом. И с каждой секундой его удивление становится больше, когда он видит в глазах напротив давно забытую синеву лондонского неба. У Мориарти перехватывает дыхание; водоворот ощущений, накладываемых одно на другое, накрывает его с головой. Эмоции и чувства, которые, он думал, уже никогда не сможет испытать, мелкой дрожью проходят по телу и оседают где-то под рёбрами.       – Сделай так снова.       Уильям едва ли может вспомнить, чтобы когда-то просил о чём-то, но непривычное "прошу" почти слетает с его губ дрожащим шёпотом. И Шерлок, конечно же, повинуется, наклоняется снова и так мягко целует-целует-целует, с каждым новым поцелуем исцеляя душу Уильяма.       Уильям блаженно прикрывает глаза и чувствует, наконец, покой. Покой окружён теплом – мягким, согревающим, исцеляющим. Мориарти улыбается теплу родных губ, старым-новым воспоминаниям и самому себе. Завтра он попросит Шерлока сходить с ним на прогулку, только чтобы осознать – он ошибся. Та синева не была цветом неба, это всегда была синева его глаз.

* * *

      Гулять по городу Уильяму нравится. Гулять по городу с Шерлоком – тем более. Отчасти это напоминает их старую жизнь в Лондоне, и всё же, в большей мере это абсолютно другое, новое ощущение, и оно несказанно нравится Уильяму. Он старается запоминать незнакомые улицы, по которым его водит Холмс, обращать внимание на красивые высокие дома, и всё же они едва ли оказываются примечательнее самого́ Шерлока. Уильям искоса поглядывает по сторонами и снова возвращается к знакомой синеве родных глаз, пока сам Шерлок рассказывает ему обо всём на свете: подробности нового дела, с чем пришлось столкнуться в процессе его выполнения, какими занятными рассказами сегодня поделился с ним Билли. Уильям со всей внимательностью слушает и мягко улыбается каждой мелочи.       Шерлок не может на него наглядеться. С каждым днём Уильям всё больше загорается волей к жизни, и Шерлок не всегда находит слова, чтобы выразить свое счастье. Он не всегда находит подходящие слова, чтобы обличить в них то тепло, которое неукротимым пожаром разгорается в груди, когда он смотрит на это светловолосое улыбающееся чудо. Уильям и раньше умел лишать его дара речи лишь парой фраз или одним поступком. Это же и происходит сейчас, прямо посреди обыденной прогулки, когда Шерлок замечает в глазу Уильяма старый-добрый озорной огонёк. Но Холмс лишь вопросительно вскидывает бровь, и Мориарти пользуется этой единственной секундой тишины и замешательства, чтобы, всё же, принять окончательное решение. Вообще-то, они с Шерлоком давно обсуждали, что Уильяму не помешает потихоньку начать разминаться. Правда, Холмс и подумать не мог, что это произойдёт вот так...       – Лиам, а ну стоять! Ты ещё слишком плохо ориентируешься в городе. Не смей уходить без меня!       – А ты поймай меня, если сможешь, – ухмыляется Уильям, прошмыгивая за угол ближайшего здания.       – Ну, негодник. Я ведь поймаю, ты же знаешь! – в тон ему выкрикивает Шерлок, отправляясь вдогонку.