О лотосах, мифах и опасной глубине

      Всю обратную дорогу до лагеря припозднившийся «поклонник живописных пейзажей» так и дрейфовал в трепетном безобразии. Вверенное ему сокровище даже сквозь холщёвые слои, через несколько карманов, собственную рубашку и лопатки грело зареберье, ласково гладило по хохолку проживавшую в переплетении прутьев иволгу и обещало ей, что всё не случайно.       Не напрасно.       Поселившаяся там же, по соседству, мерзкая «боязнь лишиться» гаденько шептать не переставала ни на секунду. И теперь, в окружении беспардонно-ликующего, бабочкового, неуёмного она ощущалась инородной. Но заткнуться не могла. Поэтому всё внутреннее металось между двух противоположных полюсов, рождая неподконтрольный хаос.       В такой магнитной буре своего товарища и поймал Тэхён, беспрепятственно уведя за собой в «рэперское логово» на марафон ужастиков. И пока в импровизированном кинотеатре, на экране ноутбука брат с сестрой воевали с дьявольским зеркалом, а шестеро зрителей приморозились к своим «комфортабельным креслам»: кто куда успел – тот туда и сел, седьмой воевал со своим личным стихийным бедствием.       Потому что за ним скреблось о черепную коробку нечто бесконечно важное. Оно, тихое и чересчур «вскользь», успешно глушилось всеобщим сумбуром – когда здравый смысл был громче эмоций? – однако не испарялось, а безапелляционно дёргало за струнки натянутых сомнений. Неладное так и уговаривало заподозриться, царапаясь всё назойливее и назойливее.       Момент икс грянул, когда в обоюдно воцарившемся безмолвии главная героиня фильма поднесла ко рту аппетитное яблоко и с хрустом откусила… ломкий осколок электрической лампочки. «Окулус» играл с разумами глупых людишек, посмевших бросить ему вызов. Вот тебе и плод познания, в котором не новая информация, а вспоротый стеклом язык, кровавая слюна и боль.       Точно так же осёкся, порезавшись о воспоминание-лезвие, Чимин. Короткая, вроде бы, должная согревать фраза. Крутившаяся в мозге запутавшейся кассетной плёнкой. Требовавшая тщательного внимания, потому что с ней было что-то не так.       «Ты даже не представляешь себе, как я рад, что ты тогда выжил».       Правда? Боже, это так приятно и смущающе, что тебя волнует моя сохранность. И ты счастлив, что я не погиб. Ну, в том инциденте с утоплением, о котором я тебе абсолютно ничего не рассказывал.       Вот и вся соль. Вот и несостыковка, влекущая за собой целый моток зазубренных, спаянных друг с другом событий и фактов. Вот и недостающее звено.       Как Гук выяснил хоть что-то о том трагичном заплыве? За чашечкой дождевого конденсата спросил у одного из родственничков между делом: «Что ты думаешь по поводу тех шумных, прикативших к нашему озеру двуногих? Человеки которые?» А его соплеменник, встрепенувшись, выдал: «О, знаешь, я как раз недавно чуть не утащил одного на дно. Белобрысого такого, барахтался ещё смешно». Абсурд.       Если брюнет так берёг тайны своего незримого народа и остерегал нового «приятеля» от соприкосновения с ним, то и в обратную сторону это работало аналогично. Вряд ли мистическое семейство вдохновилось бы дружбой их младшенького с чужаком, к тому же, иного вида.       Значит, вывод один…       Чисто гипотетически: в густых, пресных толщах, при минимуме освещения, с единственной свидетельницей – бесстрастной луной, под влиянием колоссальной паники хвост, сияющий бирюзой днём, мог показаться темнее на несколько тонов? Более лилово-малахитовым, как и сама глубина, более зловещим? Мог.       И ведь парню не примерещилось: буквально в последнее мгновение перед летальной отключкой волокущая на дно сила отступила. Почти переставшие воспринимать материальность рецепторы различили, как беспринципный захват с лодыжки пропал, а из неоткуда взявшееся «течение» понесло безвольное тело к берегу, рассекая волны. Намджун его выловил даже не ныряя, всего-то замочив штаны по бёдра.       Шестерёнки в полушариях заскрежетали ещё усерднее, выуживая из памяти чужие слова, как кусочки пазла. Которые теперь, с обретением решающего элемента, складывались фигурными краями идеально.       Что Чон уничижительно изрёк о своём проклятии? «Подцепил по своей вине». А что с несвойственной строгостью заявил после ухода Кима? «Тебе бы лучше сторониться Ино, особенно в тёмное время суток. По ночам моё племя охотится». И это его: «Вас и едим!» в сочетании с категорическим нежеланием попробовать хотя бы одну чокопайку или лист нори при осунувшейся мордашке с общей, очевидной истощённостью…       Вдруг маразматичная, мне-не-пять-годиков-угомонитесь часть всех шизанутых легенд Ханны была на самом деле истинна? И сирены – не мирные, поразительно соблазнительные создания с мелодичными песенками. Точнее, всё так, только вот эпитет «мирные» - кардинально ошибочный. А обольстительность обложки нужна только для того, чтобы проще было заманить «обед». И после его с удовольствием сожрать.       То есть, теперь хронология сложилась полная? Русал по своему обыкновению приблизился к цивилизованному району пруда под мглистым покровом, чтобы добыть средства к существованию… И бухой придурок подвернулся очень кстати. Но по какому-то неведомому мотиву хищник даровал своей жертве шанс на спасение.       Неужели и причина напасти, впившейся в юношу подобно пиявке – свободно дышащий, очень старавшийся с чужой помощью, но никак не утонувший Чимин?       И дальше сидеть в тотальном когнитивном диссонансе, внешне ничем не отличаясь от скульптуры с табличкой «Концентрированное охренение», он был не способен. Требовались ответы. Немедленно. И добиться их без лишних пререканий блондин сумел бы только у одного источника.       Того, который обитал рядом с чёртовым озером с детства. И сплёл о нём тысячу баек, напрямую не описывавших суть, но яро утверждавших: «ТАМ ОПАСНО!»       Того, который уже точно отправился погостить к дедушке-Морфею, но Паку на это было умопомрачительно похер. Он больше не вынес бы тупого бездействия, дичайших теорий, распирающих голову атомным грибом, и неопределённости.       Поэтому без предупреждения, до усрачки перепугав и без того натерпевшегося скримеров Хоби, парень подорвался на ноги, никак не прокомментировал свою вспышку неадекватности и ринулся прочь. На улицу, в сумерки, по запомненной – спасибо удобрениям – тропинке к мирно дремлющему в чаще домику.       Будить безобидную бабульку спонтанным, малоприятным интервью, очень похожим на допрос.

✾✾✾

      До коттеджа в объятиях чуть шелестящих деревьев спринтер по пересечённой местности долетел смолвильским метеоритом. Даже, наверное, поставив какой-нибудь рекорд. Не размениваясь на совесть и вину за то, что нарушает сон бедной женщины пенсионного возраста, сразу помчал на крыльцо. Не восстановив дыхание, запыхавшийся и маленько чокнутый, затарабанил по дубовым доскам. Повторял разрешите-доебаться манёвр, пока не услышал шебуршание в недрах жилища.       Замок скрипнул через выстланные вечностью, тягомотные восемь минут:       - Ханна? – сиплый, настороженный голос раздался из приоткрывшейся щели.       - Почему вы ни слова не сказали своей внучке о русалках, когда они у вас под боком в Ино плещутся?! – тон ненарочно просквозил досадой, упрёком и смятением.       Дверь моментально захлопнулась. Но через секунду распахнулась шире, являя в проёме ссутуленную старушку с платиной в култышке на затылке, закутанную в лёгкую шаль поверх флисового халата:       - Входи, – мутноватые глаза ширились обеспокоенностью.       Интерьер комнат пропитался судьбой нескольких поколений, колоритом глухого поселения и заботливо, годами выстраиваемым уютом. Но переполошенный янтарь эту по-своему милую атмосферу напрочь проигнорировал: его обладатель на автомате прошествовал за хозяйкой туда, куда та пригласила, и плюхнулся на дряхлый диванчик возле одетого в ажурную скатерть стола.       Ему было не до этого. У него внутри бушевала ещё бо́льшая мешанина из чувств, чем прежде. Несчастное сердечко уже не представляло, чем конкретно захлебнуться. Разочарованием? Ведь, что же получается… предали его доверие? С самого начала? Или гневом и жаждой мщения за обман, продлившийся полтора месяца? Может, горечью оттого, что его заветное, яблоневой весной и пионовыми бутонами, распустилось к весьма паршивому кандидату? Встречу с которым тот сам и обеспечил лишь тем, что под каким-то дебильным предлогом не довёл дело до конца. Не утопил и не поужинал.       Увы, всё это если и кололо клапаны, то чересчур слабо. Пренебрежимо. Ничтожно. А на полную громкость продолжала кричать лишь сросшаяся с естеством тревога за чужую участь. Не убиваемая любыми, даже самыми агрессивными домыслами. И гремучий клубок вопросов.       - Мне необходимо всё, что вы о тех-кого-нельзя-называть знаете. В особенности – насчёт проклятий. И давайте промотаем часть, где вы отнекиваетесь, удивляетесь моей богатой фантазии или обвиняете в поехавшей кукушке, – отбросив любые правила этикета – боже, да они нужны только тем, кто хочет максимально отсрочить откровенный диалог – Чимин сурово уставился на «Грэнма» его подруги.       Та, судя по всему, некоторой грубости не возмутилась: сопереживающе вздохнула и, грустно улыбнувшись, заглянула в бескомпромиссные полумесяцы:       - И как имя у вашего «того, кого нельзя называть»?       Растерянная заминка прервалась менее воинственным:       - Ч-Чонгук.       - Красивое. А у моего – Лиен. Очень ему шло: был таким же светлым, упорным и быстро отцвёл… Прямо как те самые водные лилии.       - Отцвёл? – в солнечном сплетении противно похолодело.       Женщина скорбно кивнула и уже более серьёзно посмотрела на Пака:       - Мифические существа для того и «мифические», чтобы считаться лишь выдумкой, прячась в своих многовековых секретах. Ведь непосредственное знакомство с человеком – и есть их самое жестокое проклятие. Непозволительная роскошь. Так что, если вам известно «имя» – наши случаи печально схожи.       Речь застопорилась на небольшую паузу, дабы диафильм, замелькавший перед внутренним взором, воплотить в многочисленные фразы:       - Мне было лет восемь: родители всё своё внимание уделяли строящемуся дому, а я была предоставлена сама себе. Ну и без надзора, как-то раз выбрела к пруду. Причал тогда ещё никто не соорудил – я до позднего вечера ползала по камням и любовалась переливами волн. Уже не воспроизведу точно, каким образом всё закрутилось. В голове – лишь что-то мощное, утягивающее в пучину, собственные вопли, вода во рту, глотке, ушах и… Лицо. Завораживающее, но грозное. Правда, только сперва. Потом будто изумлённое, тоже чуть испуганное. В общем, на берегу я очутилась через пару минут. Там и столкнулась нос к носу со «всамделешной русалкой». Русалом, то есть. Рыдала в три ручья, а он понятия не имел, как мою истерику предотвратить. Поэтому напевал что-то глупое, бесконечно извинялся, разыграл целую сценку со знакомством. И это сработало: моя юная простодушность простила нападение.       Истресканные губы вновь тронула ностальгическая улыбка. Блондин следил за мимикой, сложенной из морщинок, практически не моргая.       - Я взяла с «нового друга» – а в захолустье любой человек или не совсем человек был на вес золота – обещание, что тот будет приплывать ежедневно, чтобы составить мне компанию. И он надёжно исполнял его. Казалось, вообще никуда от «нашего места» не девался. Тогда я не догадывалась, что мне не просто казалось. Мы часами болтали, я обожала диковинные сюжеты, которые он сам сочинял, и уже не чувствовала себя настолько одинокой или никому не нужной. Но, чем больше времени проходило, тем явственнее даже я, несмышлёная и наивная, замечала: с моим собеседником что-то не так. Он, словно неаккуратно сорванная и поставленная в вазу кувшинка, чах, поникал, увядал, хоть и продолжал веселить меня забавными шутками. Я по неопытности решила, что так выглядит тоска, поэтому предлагала вернуться к своей семье, раз Лиен так по ней соскучился. Он же отпирался, бормоча, что ему и здесь хорошо, – сожаление, сочившееся из каждого слога, сгустилось. – Так прошёл месяц или чуть больше. Однажды, совершенно внезапно мой постоянный спутник – я почти прописалась на тех валунах – преподнёс мне лотос. Прежде я уже клянчила один из них и схлопотала наставническое: «Это очень нежное и прихотливое растение. В неволе оно и суток не простоит. Разве они не прекраснее, когда цветут в своём привычном окружении?» А тут такое противоречие. Он объяснил неожиданный подарок туманным: «Это как сувенир, чтобы помнить об Ино через много лет», и попросил его сохранить. Я, конечно же, затараторила, что без всяких сувениров не забуду «своего волшебного оппу» и вообще не собираюсь оттуда куда-либо уезжать, потому состарюсь вместе с ним. А он лишь тихо и как-то вымученно посмеялся… – сухой, наждачнобумажный комок застрял в горле, тормозя стройный поток слов. Проглотить его у старушки получилось не сразу, и дальше интонация стала сиплой, торопливой, поскорее-бы-иначе-обожжёт-больнее. – Следующим утром к озеру меня не пустил отец. Я подслушала их с мамой шушуканье: рыбаки выловили тело обычного, пусть и невероятно очаровательного юноши. Никто не смог его опознать. И сколько бы я после не возвращалась на берег – моего удивительного компаньона не было. Видимо, подарок был не только памятным, но и прощальным…       Бабушка траурно замолчала, а Чимина, как экспансивной пулей, пронзило инеевым ужасом. Тот колючими иголками заворочался где-то в желудке, парализуя и застужая.       Не может этого быть! Чон ведь тоже… буквально сегодня… у него на коленях рюкзак, в котором…       - Но как?! Почему?! Обычного?! – во вменяемое предложение то, что орало в разуме, склеиваться упрямо не хотело.       - Среди целого множества сказок Лиен поведал мне особенную. Но только спустя года я поняла её теневую, горькую суть. Там описывалось, как «один из его братьев» спас прелестную принцессу и тем самым накликал на себя «гнев предков» – наказание за нарушение запрета «не соприкасаться с людьми». Проклятье истязало мятежника и в финале отнимало всё чудесное, чем наделила природа: лишало хвоста. Превращало в человека. Но даже так, дабы уберечь себя от гибели, недостаточно было всего лишь покинуть родной океан. Единственным шансом избежать смерти являлась искренняя и всеобъемлющая любовь той самой принцессы. В его истории главному герою она не досталась. И я на это фыркала, заверяя, что если подобную ситуацию применить к нам, «единственный шанс» стопроцентно обеспечен. Потому что он – мой лучший друг, и я его прям сильно-сильно люблю. Лиен тогда ещё растроганно хихикал: «Ну, мне просто очень повезло с тобой», а я гордо выпячивала подбородок. Дурочка… – безрадостная ухмылка прозвучала самоуничижительно. – Кого моя детская, незрелая дружба-привязанность могла избавить от реального приговора? Он же даже не надеялся на счастливый эпилог, предвидя всё изначально.       Меланхоличная тишина повисла в дремлющей гостиной. Однако под белокурой чёлкой рассудок прошибало громовыми раскатами, а мысли метались по ураганной спирали, пожираемые воронкой-страхом.       Теперь белых пятен не осталось. Но истина нисколько не успокоила, не стала панацеей. Лишь дала призрачное, потенциальное, но ничего не гарантирующее решение. Хотя, даже маломальская возможность защитить от лап костлявой это… всё, что было так нужно, на самом деле.       Гук ведь тоже хренов пессимист! Отчаялся заранее, ещё до первого «Привет». Вместо того, чтобы все свои магические, пленительные чары применить, дабы добиться симпатии и чего-то большего, молчал как партизан, утаивал, стеснялся даже элементарно ответить на чайный взгляд храбрым своим. Откуда же ему было знать, что именно эта застенчивость с кротостью в Паке нежный розарий вырастит?       И плевать уже на то, что его планировали уволочь на дно! Гораздо важнее, что было после. Гораздо важнее все робкие, лишь-бы-не-спалили взоры чутких агатов. Мягкие, ироничные комментарии. Честные, без единого коварного намерения комплименты. И, в конце-то концов, гораздо важнее чужая готовность сгинуть самому, но не раскрыть «чудовищный» факт, перерезавший бы уже сплетённые, красные нити.       По какой причине брюнет не завершил свою ночную охоту? Так же плевать.       «Жемчужина на память»? Ну уж нет. Так просто этот гадёныш от парня не отделается! У него не погашен долг: студент музыкального так и не услышал настоящее сиренье пение.       Как там требовалось? «Искреннее и всеобъемлющее»? Наверное… Нет. У Чимина точно оно такое и есть, если перестать заглушать, подавлять, прятать. Зачем только страдал этими идиотскими сомнениями? От такого количества боли юношу бы оградил…       А вдруг не взаимно? Уже так ослепительно похрен. На другой чаше весов чужая судьба. Всё ещё стучащее, драгоценное сердце. И уж оно-то стоит того, чтобы отдать взамен своё, грозящее быть разбитым.       И дальше просаживать дражайшие песчаные крупицы – непростительно. До какой степени проклятье истерзало своего обладателя – неизвестно, поэтому ждать утра нельзя. Даже мельчайшее промедление кажется катастрофой.       Блондин, разом ужаленный всем гудящим в мозге, осиным роем, вскакивает. Выпаливает нервное «спасибо», без лишних фраз, не прощаясь, маленьким смерчем вырывается наружу. Дороги не разбирает, да ему и не надо – всё давно наизусть. Мчит сквозь кусты, нисколько не жалея одежду: крюкастым, терновым веткам – клочок хлопка с рубашки. Не заботится об исхлёстанных ногах: голеням, которым длины шорт не хватило – ссадины.       Душит в груди фобию, где тьма плюс Ино – равно «ночной кошмар», потому что к его автору и несётся. Потому что, когда знаком со своим «монстриком из-под кровати», он больше не пугает. И вообще, пугает теперь только то, что можно тотально не успеть. Можно его потерять.       До роковых, клыкастых камней на аварийном автопилоте через сумрачный лес долетает минут за десять. Насос, еле качающий адреналиновый гемоглобин, бешено колошматится о рёбра, рассекая их почти до трещин, военным маршем тарабаня по барабанным перепонкам.       А потом в него, по ощущению, сокрушительно влепляется поезд.       На кварцитовом плато никого нет. Оно такое же тёмное, как и лижущий его прохладой пруд. Но рядом, в нескольких метрах, штормящееся на рокочущих, живых гребнях, виднеется нечто светлое. Отличающееся. Не такое живое…       Ступора нет. Нет дилемм, колебаний, предостерегающих рефлексов. Только голый инстинкт и паника, подменившая в сосудах эритроциты с лейкоцитами.       Преодолеть крутые выступы Пак умудряется с каким-то нереальным везением. На импровизированном пирсе не останавливается: устремляется мимо, спрыгивая в прозрачные чернила. Те огибают сразу по пояс, острым контрастом ошпаривая разгорячённую бегом тактильность.       Зрачки безотчётно мечутся по тонкой фигуре. Неподвижной, не пытающейся барахтаться, погружённой в уже не родную стихию практически по макушку. И от этого жутчайше колотит. Абстинентным без-дозы-сдохну-веришь ознобом. Ангиновой, у-меня-в-венах-кипятится-лава лихорадкой.       Парень прёт вперёд неумолимым бульдозером. Плотные пресные массы сковывают напряжённые мышцы, и он зло матерится на них, смаргивая из неоткуда защипавшее в уголках глаз море. Достигает, наконец, цели и трясущимися, деревянными пальцами вгрызается в чужие плечи, переворачивая туловище, чуть приподнимая не реагирующего ни на что юношу над поверхностью.       Плавник уже исчез, и это дерьмово. Это значит – последняя стадия.       Но уже не замечающие тёплых капель лунные дольки не фокусируются ни на чём вещественном. Руки, подхватив под мышками, волокут Гука за собой. Чимин пятится к их причалу вслепую, чуть не поскальзываясь на илистой гальке. Мокрые, спутанные пряди антрацита липнут к его щеке, и даже эта крохотная деталь заставляет нос беспомощно шмыгать.       Затащить Чона на холодную горизонталь получается достаточно быстро. Спасатель рушится рядом с ним на колени, судорожно ковыряясь в имеющихся сведениях о реанимации при утоплении. Пульс не прощупывается ни на запястье, ни на сонной артерии. Лёгкие не работают вовсе.       Соберись! Первым этапом необходимо… необходимо освободить гортань и трахею...       Постепенно синеющие, сомкнутые веки и бескровное, бледное лицо что-то ломают внутри. Но блондин держится. Бережно наклоняет его на бок, чуть оттягивает нижнюю челюсть за подбородок.       Воды в глотке нет. Как нет сокращений четырёх камер и газового топлива в пустых альвеолах. Что же… Так действует проклятье? Сможешь выкарабкаться из озера, но загрудинная чечётка встанет? И задохнёшься в любом случае?       Тогда… Искусственное дыхание и непрямой массаж?       Смятение, ужас и колоссальнейший аффект вопят в разуме такими серафимными трубами, что Пак боится сделать что-нибудь неправильно, погребённый этим хаосом. Поэтому начинает сбивчиво чеканить заученные формулировки, попутно их выполняя.       - Определить точку компрессии. Разместить на ней ладони – одна поверх другой. Большой палец указывает на живот, остальные в замок. Надавливать основанием, вертикально, тридцать раз…       Ледяная кожа под подушечками промораживает, кажется, до самого естества. Клетка из костных прутьев безропотно прогибается, будто то, что прежде концентрировало за ней энергию, иссякло бесследно.       - Десять, одиннадцать, двенадцать…       Сырой мёд запрещает себе смотреть на фарфоровую, немую мордашку, цепляясь за подрагивающие, ритмично давящие кисти. Ему и без того сложно на чём-либо сосредоточиться из-за размывающих картинку ручейков.       - Двадцать, двадцать один…       Сразу после «тридцати» надо запрокинуть его голову, зажать ноздри, вдохнуть в рот два раза. Одну секунду – пауза – затем ещё одну секунду.       - Давай же! Двадцать четыре, двадцать пять… Не вздумай, блять! Не на моих руках! Двадцать девять, тридцать.       Губы у брюнета тоже замёрзшие. Как у Кая, застывшего возле трона Снежной королевы арктическим сном. В вечном полушаге от сложения из льдинок слова «вечность». Воздух принимать не хотят, и свои, самоотверженные, прокушенные до металлических ягод брусники в какой-то момент, буквально впихивают в них содержимое собственных бронхов.       Больше предпринять нечего. Только повторять уже совершённую схему по новой. Не запинаясь, не отвлекаясь на всхлипы и остервенелую, но неминуемо потухающую надежду.       Потому что нет результата. Пока нет. Совсем нет.       Господи.       - Шесть, семь, восемь, девять… Очнись! Ну пожалуйста! Тринадцать, четырнадцать… Я ведь здесь! Я пришёл! Восемнадцать… Прошу тебя!       Ничего.       Отчаяние громадной, склизкой тварью вымахивает за лопатками, щупальцами оплетая шею, отравляющей обречённостью впрыскиваясь в капилляры. И уже ничего не важно, кроме этих мгновений. Вся предыдущая жизнь меркнет, замыливается, будто и не было её.       - Боже… Двадцать два, двадцать три… Чонгук, пожалуйста! Гукки, я люблю тебя, слышишь? По-настоящему! Двадцать пять… – голос хрипит и заикается от грянувших на всю мощь рыданий. – Ещё не поздно! Двадцать семь… Вернись ко мне!       Реакции до сих пор никакой. Орган под ладонями не запускается. Ониксы, спящие за ресницами, не желают открываться.       На «тридцать» снова нужно вдохнуть. Дважды, с коротким промежутком. Но за душой что-то с хрустальным звоном, ослепительно больно лопается, осыпаясь вниз и вспарывая сердечные струны. Поэтому на «тридцать» Чимин целует.       Дрожаще. Легонько. Солёно.       Чтобы вместо кислорода положить юноше в рот всю свою любовь.       И Чон сам делает долгожданный, рваный вдох.

✾✾✾

      После той фатальной ночи, выстраданного, отмытого слезами и вымоленного из уст в уста возвращения. После смущённого, не напрочь убеждённого в беззаветном признании на букву «л», но искреннего: «Я увидел тебя тогда, под водой, и пропал. Не смог продолжить то, что, по идее, было свойственно. Не позволил бы себе загубить кого-то настолько прекрасного». После представления переполошенным товарищам «незнакомца, выуженного из Ино в чём мать родила» и весьма изобретательных, липовых объяснений.       После покупки двух билетов на автобус до Сеула в крайних числах августа, взамен одного. После всего летнего безумия…       Спустя несколько месяцев осени Пак, наконец, получает не обещанную, но всё равно требуемую «песню сирены». Гук специально отыскивает и заучивает самую-самую. Исключительную. Рассказывающую обо всём трепетном и нежном, свившем гнёздышко во взволнованных клапанах.       И пусть в ней ни слова про «глубину, опасную даже для мастерски плавающих русалок – речь не о кубометрах потому что, а о чувствах», но Чимин всё понимает и так. Поэтому незыблемо заявляет:       - Я рад, что не впечатлился в тот раз мифами Ханны и полез за дурацкими лотосами. Потому что, если бы не они, чудес в жизни было бы меньше. Точнее, одного, конкретного чуда.

♪ JVKE – Golden Hour