Будьте добры

Олег намывает тарелку, когда из-за стены доносится жуткий, совершенно дикий вопль, будто с живого существа по кускам снимают кожу. Олег вздрагивает, мыльные руки дергаются, тарелка выскальзывает из пальцев и глухо брякает о край раковины. Осколок покрупнее летит на пол и там со звоном дробится еще на десяток, осколок помельче булькает в воду и теряется среди пышной пены, кружек и мисок. Проходит минута. Другая. Вопль не повторяется, но — Олег прислушивается — сменяется приглушенным воем. Тоскливым, со всхлипами. Как гул ветра под крышей: уууу, ууууу. Там, за стеной, человек. Напился, может, глюки ловит?.. Бывает. Та квартира ближе к лестнице, дверь железная, новая. Даже коврик присутствует. Но как-то не получается припомнить, чтобы кто-то об него вытирал ноги. Да и вообще — входил или выходил. Был бы забулдыга, то хоть за водкой бы шаркал иногда... — А он не первый раз так орет, — легко, как о погоде за окном, делится Серёжа. — По ночам чаще, несколько раз уже было. Ты крепко спишь, не слышишь. На самом деле нет, Олег крепко спит, но не настолько. Слышал сквозь сон, именно что несколько раз, а однажды даже подскочил в постели, не поняв толком, кто кричит, где кричит — во сне как раз кого-то убивали, наживую перерезая глотки, так что Олег, прижимая к груди руку и ощущая ладонью бешеные толчки сердца, почти убедил себя, что проснулся от собственного вопля. Он в задумчивости домывает посуду, всю, даже злополучную половинку тарелки аккуратно вытирает и кладет на полотенце, затем собирает с пола осколки. Мелкую стекольную крошку сметает старой обувной щеткой на сложенную газету и отправляет всё в мусорку. Оборачивается к плите, оглядывает с неясной муторной тоской судки и кастрюльки. Суп-пюре из плавленных сырков, жаркое из томленной в пиве говядины (пять часов на самом маленьком огне), соте с баклажанами, сливочный соус с зеленью, манник, пропитанный апельсиновым сиропом. Кофе — единственное так-себе-блюдо на этом пиршестве, но исключительно по той причине, что кофе у них считается вотчиной Серёжи, а Серёжа сегодня смурной и квёлый и отказывается как варить его, так и пить. (Кабы не заболел опять, машинально думает Олег и мысленно плюет через плечо: тьфу-тьфу, еще не хватало, как будто мало им прошлого года; до сих пор мороз по коже только от упоминания больниц и воя скорой помощи с улицы). — Серёж, — зовёт Олег неуверенно. — Есть сейчас будем или попозже? Я накрою? — Он месяца три назад заехал, — невпопад отвечает Серёжа. — С одной спортивной сумкой. Олег с полминуты соображает, о ком он. Потом вздыхает: ну что опять. Сосед и сосед. Бухает до белочки, ловит глюки, орет на зеленых человечков, прыгающих ему в стакан. Пол-России так живет. — У него горе какое-то случилось. Взгляд... как у той женщины, помнишь, ты рассказывал? Олег помнит, даже слишком. Серёже-то он рассказывал, а сам — видел. Обнаружить такой же взгляд на лице человека, родившегося в той же стране, что и они, в том же городе, живущего в том же доме, в соседней квартире, он, пожалуй, не готов. Там-то, понятно, война. А тут? — Серёж, — говорит натужно. — Доставай вилки, обедать будем. Серёжа поднимает на него глаза. Светло-небесные, светящиеся изнутри, как будто позади хрусталика прикреплен малюсенький диодик. Улыбается нежно-нежно, грустно-грустно. Шепчет еле слышно, сжимая у груди пальцы в крепкий холодный замочек: — Олеж... Спасибо тебе большое, очень вкусно пахнет. Но я не хочу. Что-то живот опять разболелся. Ты поешь сам, ладно? А я потом. Олег сглатывает. Страх захлестывает быстрой волной и тут же оступает, оставив шум в ушах и легкую дезориентацию в пространстве. — Да всё нормально, — частит Серёжа, тревожно заглядывая ему в лицо. — Всё хорошо. Так, ноет немножко. Я полежу — и пройдёт. А ты поешь, обещаешь? И... наготовил столько, на целую роту, по привычке, да? — Смеётся переливчато, как русалки в клипах на свои любимые фолк-песни, и вдруг предлагает: — Надо отнести. Этому, ну, соседу. Как думаешь? Хотя бы чуть-чуть. Нам всё это за неделю не съесть, а он там один. Может, и без хлеба сидит, мышь в холодильнике повесилась, тараканы на столе последней крошкой в хоккей играют... А? Олег прикрывает глаза и кивает, лишь бы он снова улыбнулся. Ладно, сделаем доброе дело. А поедим потом. Вместе. Под жаркое находится подходящая глубокая плошка, Олег тщательно заматывает ее в стрейч-пленку, чтобы густой соус не перебрался через края. Суп по-советски наливает в стеклянную банку, завинчивает металлической крышкой. От манника щедро отрезает половину — сам он не любитель, а Серёже с его животом лишний раз на сладкое и мучное налегать не стоит. Они в четыре руки укладывают угощение в прочный зеленый пакет "Четверочки", потом Серёжа целых десять минут выбирает, какую надеть футболку (в поход к соседней двери, ну блин, ну Серый!), натягивает какую-то с очередной дурацкой надписью, вроде "спасение утопающих — дело рук самих утопающих", через минуту без малейших мук выбора сует ноги в свои истрёпанные кеды (хотя в шкафу несколько коробок новой обуви) и нетерпеливо топчется у двери, будто пёс с поводком в зубах. Но Олега с пакетом выпускает все-таки первым. Звонок в квартире по соседству отзывается неприятным, пронзительным "бззззззззт", как летающая у носа муха. Шаркающие шаги раздаются спустя минут пять непрерывного трезвона — Олег упрям. Мужик оказывается сильно моложе и свежее, чем он ожидал, но всё равно — заросшим по самые брови, взъерошенным, будто только что со сна, в старом, в проедышах от моли, свитере. Смотрит неприязненно, буркает: "Ну?" — Баранки гну, — отвечает Олег и грубо суёт ему пакет. Мужик машинально хватается за зеленые ручки, заглядывает внутрь и снова смотрит в лицо. Так, будто хочет спросить, не попутал ли Олег чего, но не может найти слов. — Ешь, — решает за него Олег. — Это нормальная еда, а не дрянь всякая, от которой рак заработать можно. — Рак от еды не заработать, — хрипит сосед. — Тебя не спросил, — отмахивается Олег беззлобно. Будет тут ему еще лекции читать. — Мы соседи, так, между прочим. Вот эта квартира. Если надо чего, соли, там, сигарет, поболтать, то заглядывай. Только по ночам не ори больше. Хочется добавить "ты моего парня пугаешь", но, во-первых, надо помнить, в какой стране живем. А во-вторых, ничуть Серый и не пугался, ляпнешь такое — еще разобидится. Мужик опускает глаза, сверлит взглядом угол двери, ковыряет пальцем ручку пакета. Совестно стало, гляди-ка. Олег хмыкает про себя. Повторяет, на этот раз куда мягче (Серёжа, наверное, им гордится): — Я серьёзно. Насчёт "поговорить". Заглядывай, если надо, мы тут... одни. — Хорошо, — бормочет мужик. — Меня Игорь зовут. Игорь Гром. — Я Олег, — отвечает Олег. — Волков, если надо. А это... Оглядывается, чтобы представить и Серёжу, но рядом никого нет: тот уже успел умотать обратно в квартиру. Внутри всё тревожно поджимается. Неужели опять тошнит? Снова началось?.. Игорь неловко мнется у двери, и Олег делает ручкой: — Ну пока. Заходи... если что. Ничего, с Сережей после познакомятся. Если правда зайдет. Гром. Гром... знакомая фамилия. Не тот ли это страж порядка, о котором полгода назад все СМИ трубили на каждом углу? Закорешился с журналисткой-правдолюбкой, и они на пару такую муть с питерских болот подняли, что девчонке в прямом смысле голову оторвали, а его самого аж в Италию в мешке уволокли. Интересно только, как он ухитрился оттуда вернуться, да еще и живым. Если это правда он, поболтать с ним за кружкой кофе будет интересно. Лишь бы Серёжа прекратил кукситься и сварил кофейничек своего, фирменного. Новость стоит того, чтобы поделиться. — Серёжа! — зовет Олег, стаскивая с себя фартук, в котором, оказывается, так и ходил знакомиться с соседом. — Серёж! В кухне и ванной никого, спальня пустует. В кабинет уже год никто не заглядывал, Олег даже пыль не заходит смести. Серёжа обнаруживается в глубине, у зашторенного окна, рассматривает свою фотографию, стоящую на столе. — Серёж, — вполголоса просит Олег от порога. — Пойдём, может, поедим? Ты не хочешь — так за компанию посиди со мной. Серёжа поднимает на него свои сияющие голубым светом глаза, кивает: пойдем! — и ещё раз проводит пальцем по черной рамке. Пол в кабинете серый от ровного-ровного, как полированная мраморная плита, слоя пыли. Олег не рискует переступить порог, чтобы не оставить свои неуклюжие следы. Так и дожидается снаружи, пока Серёжа, легкий, будто ветерок, не выпорхнет к нему, и только затем заново запирает дверь. Тщательно, на оба оборота.