Один за всех, и все... на внедрение

      Сигнал будильника далеким эхом голоса известной парижской певицы отражался от стен комнаты со скромной обстановкой. Но на прекрасную песню, исходящую будто от самих стен, обращали внимание лишь двое. Мужчина с жидкой эспаньолкой нервно передергивал плечами, юнец у окна обеспокоенно переводил взгляд с улицы на то, что происходило внутри. Остальные двое были слишком заняты, чтобы обращать внимание на окружающие звуки.       — Говори все, что знаешь! — кричал один из них, упираясь острием шпаги в шею другого, лежащего щекой на потертом ковре.       Распростертый на полу мужчина со шрамом на щеке скалился и с пренебрежением рассуждал о ковре, прежде чем подняться на ноги.       — Вы оправдали свою репутацию, месье Атос, — сказал он, поднимая упавшую шляпу. — Я до сих пор сплю. Сон внутри сна! Я впечатлен. Но в моем сне игра идет по моим правилам.       — Да, только знаете, мсье Рошфор, это не ваш сон, а мой, — сказал мужчина с эспаньолкой за секунду до того, как входная дверь распахнулась.       В открытый проем красно-черным потоком вторглись гвардейцы кардинала со шпагами наголо. Громко крича, они окружили тех, кто оставался в комнате, и квартира будто растворилась.

***

Карета мерно покачивалась на ухабах, за окном медленно проплывал типичный прованский пейзаж. Трое мужчин в голубых плащах с белыми крестами на груди спорили у бессознательного тела четвертого, чью щеку украшал приметный шрам.       — Я не виноват, — отпирался мужчина с жидкой эспаньолкой. — Я не знал, что он будет тереться об этот ковер щекой.       — А сдается мне, любезный Атос, что в нашем провале стоит винить не ковер, а ту даму прекрасной наружности, что я видел на другом уровне сна, — заметил самый юный, с живыми карими глазами уроженца Гаскони.       — Я сойду здесь, — резко прервал его Атос. — Каждый сам за себя, — добавил он, бросая юному другу кожаный кошель, полный звонких монет.       — А как же один за всех, и все за одного? — крикнул юноша, но его старший товарищ уже выпрыгнул из кареты.