Бессильный гнев

— Иди отдыхать. — Я поработаю. — Ты слепой! — Ничего. Зато остальные чувства обострились до невероятности. Я супермен! Патрик Джейн Тереза Лисбон — Ты думаешь, что манипулировал мной, чтобы я пошла с тобой, не так ли? — Нет, я думаю, это ты манипулировала мной, чтобы я думал, что я манипулировал тобой, чтобы ты пошла со мной. Патрик Джейн Тереза Лисбон — А как проживают ваши демоны, Патрик? Все ещё преследуют вас? — Скорее я их. Патрик Джейн Брет Стайлз (Bret Stiles)

Ильде нравится эта золотая нить: она несёт за собой стабильность. Фрид попадает в чёрное пространство, идёт за своим «путеводителем», и каждый раз натыкается на ту-самую дверь, горящую настоящим, но не горячим огнём — даже звучит абсурдно, вот ведь парадокс. И каждый раз одна гостиная, с одним конкретным мужчиной, который приходит или раньше — подготавливая всё для чайной церемонии, — или позже, — Ильда занимает себя на большое количество времени, рассматривая всё появляющиеся картины. Вроде бы — даже настоящие. И так до той поры, пока Луи просто не появляется, входя через исчезающую дверь, ведущую куда-то — или наоборот, не ведущую никуда, ведущую сюда. Ильда улыбается — со временем. Совсем немного, но достаточно, чтобы Луи почувствовал её благосклонность, и недостаточно — чтобы подтвердить её. Фрид с ним нравится играть. А Луи и вовсе не прочь поддержать любую тему беседы, какою бы Ильда не выбрала; ровно выдерживал любой темп и энтузиазм, подобно истинным менталистам. — Вы раньше обычного, — по-своему здоровается Луи, лёгким и нахальным, своевольным движением накидывая халат ей на плечи. Ильда является в тонкой спальной футболке и шортах для сна — комплект. Она не отрывает взгляд от новой картины, лишь перехватывает халат руками, чтобы он не спал от любого резкого движения. Луи позади неё не задерживается: ставит чайник, щедро режет фрукты на небольшие кусочки, и молчит, отдавая роль ведущего в разговоре ей. Снова. Ильде это нравится, но… обидные слова мужа даже тут стучатся к ней в голову, напоминая о своём; женщина хмурится, не позволяя кусать губы самой себе даже во сне — пусть и вредно, но какая же приставучая вредная привычка! — и мнётся, никак этого не выражая. Может, эту ночь они проведут в молчании. А может и нет. (Ильде нравится хранить тайны, которые известны только ей; только для неё.) (Ильде нравится это чувство важности, когда ты знаешь о чем-то, что известно только вам двоим — тебе и собеседнику, что доверил свой секрет. Ильде нравится оказанное доверие, которые заставляет её чувствовать себя нужной.) (И совсем не нравится делиться своими тайнами и секретами, — которых полно, в самом деле, — потому что в её случае — это слабость. А слабость… у неё нет на неё прав.) — Расскажите историю этого произведения? — Просит, в конце концов, слабая к искусствам женщина, показывая на «Мост Чаринг-Кросс, Лондон». — Мне казалось, вы знаете уж явно побольше моего. Голос у него чуть насмешливый, но тёплый и игривый. Как вино, полусладкое. (Раньше Ильда любила холод вина. Возможно, и в тёплом есть что-то хорошее…) (Наверное.) Луи улыбается, на грани приличия обозначая объятья со спины за плечи; Ильда чувствует жар чужого тела, закатывает глаза, но не отходит; вместо этого Фрид осуждающе цокает языком, щелкая пальцами воздух возле чужого носа. — Приличия, Луи, соблюдайте приличия. Я замужняя дама. Луи, поднимая руки, встаёт с боку, словно показывая, что он не вооружён. Это даже забавно: такое чистое, явное детское действие. — Картина, милая леди, картина. Что я мог бы вам рассказать, что вам не было бы известно? Ильда смело встречает мелькающие золотом глаза. Странное чувство, будто хищник загоняет травоядного в угол, играясь: медленно, но верно. Правда в том, что Ильда не чувствует себя травоядным-жертвой. И Луи — уж явно не хищник-охотник. — Например, как они достались вашему предку. Я точно помню, что читала о том, как проводилась экспертиза; что подлинно сообщили об уничтожении данной картины. И я была в… искала в интернете, чтобы убедиться лишний раз в этом. Я не напутала. Ильда не знает, можно ли говорить здесь слово «наяву», «не во сне» или «реальность». Мало ли, это как-то порушит картинку её сна; а это — последнее, чего Ильда хочет. Луи, судя по одобрительному хмыку, полностью одобряет подобранные слова. Проводит в провокационном жесте по оголённому плечу — её плечу! — отшатываясь сразу назад, когда Фрид, с самым серьёзным лицом швыряет в мужчину блюдце, не ставя себе цели навредить. — Я замужем. — Это достаточно легко поправить. Один звонок, милая леди, и ты станешь вдовой. У Луи что-то между серьёзностью и шуткой в глазах. Ильда прикрывает ресницами глаза. Определённо, нет. — Восхитительно. А я одним звонком могу только одежду и еду себе заказать. Луи передразнивает Ильду на её же манер: — Восхитительно. Фрид достаточно выразительно молчит, но не то чтобы Луи испытывал смущения или неуверенность под её строгим взглядом, под которым рабочий персонал начинал выкладываться на все сто десять процентов. Вообще-то, Ильда это случайно заметила — её расслабленное лицо выглядело почти как осуждающее, а пустые глаза, когда она задумывалась, воспринимались окружающими людьми как злыми или недовольными. Прохладными. К счастью — или к сожалению, — Луи имел абсолютный иммунитет против её взгляда, во всю наслаждаясь маффинами. И только когда в её позу скользнуло уже явное неудовольствие, мужчина заговорил: — Мой предок — пару раз пра-дедушка, — был большим… как бы правильно выразиться… любителем собирать знаменитые вещи. В то время из знаменитых вещей были только картины, оперы, только создающиеся компании и люди. Луи немного смущённо кхекнул, отводя взгляд. Фрид весело прищурилась, ощущая себя девочкой, что когда-то слушала рассказы своего деда: всегда интересные, всегда с пометкой восемнадцать плюс, в тайне от бабули. — И так он начал собирать картины? Луи пододвинул нарезанные яблоки к Фрид ближе. В его глазах — чертята. А ещё что-то старое и небрежно-доброе. (Так дедуля смотрел на бабушку, когда та ворчливо ругала его.) — Верно. Мой пра-дедушка… я же могу его просто дедушкой называть? Ах, спасибо, милая леди! Так он начал собирать картины: выискивал украденные, а потом менял на фальшивки. И, стоит сказать, тоже весьма искусные, что и с оригиналом почти не отличишь. Если не знать, куда смотреть, конечно же. Фрид посмотрела на «Мону Лизу», висящую прямо позади Луи, и вежливо приподняла бровь. Луи нисколько не обиделся недоверию; её жест наоборот, словно зажёг в нём пылающий огонь. Ильда почувствовала иррациональное тепло. (Так не должно быть.) (От Карлоса такого никогда не было.) — Мой дедушка нанял самых лучших мастеров, чтобы те сделали свою работу; собрал лучших воров вокруг себя, да и сам порой участвовал в «вылазках», подменяя оригиналы на подделки. Порой воры, — те, кто первыми украли картины, — до самой своей смерти не знали, что у них тоже… «перекрали» шедевры. Ильда скрыла фырк в чашке чая, отводя плечо назад. Тихий хруст. — Будь ваш рассказ… реальным, я бы смогла его проверить? Разумеется, Ильда не собирается делать этого. Проверять картину Моны Лизы — единственной, что пока известна, где находится, а не «утерянное сокровище, украденное из музея», что является всем остальным, — Ильда не будет. Или… Зудело прямо в сердце. Да и пальцы покалывало. Луи смотрел так, словно догадывался, что у неё на душе. (Нет, конечно же нет.) (Ложь.) Однако, вопреки, ответ положительный: — Используйте ультрафиолет. В уголке справа будут инициалы «Д.В.-С.», они станут для вас правдой: вру аль нет я. Ильда молчит. А потом — решает: — Если смогу выбраться из дома, то проверю. Луи щурит глаза. (Стоило заподозрить ещё тогда)

***

Ильда мягко берёт тапочки, специально созданные для неё, — такие детско-розовые, с единорожками, но Луи не осуждает, а даже поддерживает её в вещах с единорогами! — и тихо, насколько это вообще возможно, садится в кресло, стараясь не потревожить спящего — медитирующего — Луи. Это… такое завораживающее зрелище. Красивое. Просто непередаваемое обычными словами. Ильда чувствует что-то вроде застывшего восхищение в груди: Луи расслабленно лежит на диване, пока одна его рука свисает, а другая спокойно лежит на животе; одна нога у него согнута, а другая — дёргается во сне, но более-менее остаётся в положении прямой; мокрые волосы растрёпаны больше обычного и- Пламя. Всё тело мужчины охватило яркое оранжевое пламя, игриво мелькающее особо яркими «вспышками» на теле то и дело; пламя закручивается, вырисовывает свой узор, свою историю, и пропадает, оставляя за собой запах чего-то приятного, чего-то, что Ильда не может понять — запах дразнит нос, водит по кругу сознания, но так и не даёт ответ — что это. Такое чистое, искреннее пламя. Сильное, мощное — Ильда понимает это по звукам трещания огня, щелчкам «язычков» пламени. Пламя тянется в её сторону — всего мгновение, но какое приятное… приятное мгновение! — окутывает собой и Ильда чувствует… это. Это не передать словами: словно вернулись из мира мёртвых бабушка и дедушка, чтобы ласково отругать и рассказать свою, несомненно занимательную, историю жизни (бабушка будет лупить дедушку по голове, потому что многие из них были не тем, что должен был бы знать семилетний ребёнок); отец вновь бы обнял её, а ушедшие друзья словно вернулись, протягивая свои руки… (Всё хорошо, это позволительно… мы же поддержим, тебе нечего волноваться!); это ощущения покоя и комфорта с самим собой — целостность личности, когда ничего и не гложет, и всё настолько хорошо, что даже не вериться, — счастливая, абсолютная любовь самого себя и своего тела, сознания и души… (Я люблю себя. Я люблю своё тело. Я превосходна. Я — хороша!) Будет пламя Луи наркотиком — то только самым запрещённым, самым мощным. Ильда замирает, и с неё словно содрали на мгновение всю ту грязь и тяжесть, что она, оказывается, носила на — в — себе. От этого хочется горестно и яростно разрыдаться. Больно. И обидно. Слёзы душат, словно шарф, слишком сильно завязанные у горла; руки начинают трястись, и Ильда снова натыкается на синяк. Губы у женщины дрожат. И голоса — вся гниль в голове — не замолкают, как бы Ильда не едва слышно шептала сухими губами: «Ильда, в отличие от Дины, ты была такой сухой и неинтересной женщиной.» «Заткнись.» «Молчи.» «В этом доме я принимаю все решения.» «Так ты себя показываешь в роли хозяйки дома и семьи?» «Но, кажется я переоценил твои умственные способности.» «Не смей трогать Дину.» «Ты пожалеешь.» «Слушайся меня!» «Дина улыбнулась.» «Дина хочет это.» «Почему бы тебе не уступить Дине?»

«ДИНА»

Динадинадинадинадин- — Эй, эй, эй, всё хорошо, эй, милая леди? Из кошмара её почти вырывают чужие сухие, горячие руки; Ильда, срываясь в тихую, неслышимую истерику, видит игривый-беспокойным, мигающий-пропадающий огонёк Небес. Пламя Неба — одно из самых редких и наиболее сопоставимых с настоящим пламенем видов Пламени Предсмертной Воли Неба, способное жечь и испускать тепло. Ильда чувствует это пламя на себе, чувствует желание защитить и отогреть, желание защитить-защитить-защитить, словно она та, кто нуждается в защите. (Да.) Это она — та, кто защищает. Она х-хозяйка семьи, она не может позволить себе подобную слабость, она не может, она- (Нет.) Фрид осторожно прижимают к мужскому телу, мягко, но уверенно фиксируя руки так, чтобы она не навредила самой себе; женщина прячет мокрые дорожки слёз за волосами, утыкается в мужскую грудь и позволяет себе лишь едва громко всхлипывать, то и дело подрагивая плечами.

___________________________________

У Луи красное, смущённое лицо, которое он плохо контролирует; Ильда отмечает это как бы между прочим у себя в голове, как какой-то пунктик, — что-то забавное и почти бесполезное; тревога, смущение, небольшая злость — мелькнувшая лишь на мгновение, но изрядно Фрид удивив, — и сожаление каждый раз, когда он бросал взгляд на её лицо. Ильда, когда плачет, не краснеет лицом — только щеками и носом, что больше кажется румянами или покрасневшей кожей как от мороза, — малахитовые глаза у Ильды почти никогда «на мокром месте» не бывали, а только блестели, и, ну… Никто, на самом деле, не видел, чтобы она плакала, — никто не знал, как она выглядит после этого, и насколько всё «ужасно» или «плохо». Люди, которые могли знать, уже были мертвы. — Мне правда жаль, — не в первый раз извиняется Луи, стиснув с огромной осторожностью в своих ладонях её маленькие. Только вот так, держась за руки, Фрид понимает, насколько, чёрт возьми, Луи больше её.

(Не матерись. Чёрт — это не мат.)

— Едва ли в этом ваша вина, Луи, — хмыкает почти безразлично Ильда, установив контроль над собственным голосом. Луи безвольно водит большим пальцем по её ладоням — в двое больше её собственных, одно нажатие может сломать ей кисти рук, сделает так больно, что она даже не успеет закричать, прежде чем потеряет сознание от болевого шока, — наклоняется так близко, что никакие приличия не помогают, и дышит-дышит-дышит своим горячим дыханием ей на ладони. Ильда всё так же в кресле. Луи — на полу, в позе для медитации. Глаза у него всё так же горят золотом, даже больше обычного — горят не просто золотом, а пламенем Небес, что гораздо, гораздо дороже и ценней, — и в них такая печаль и тоска, что Ильда вспоминает свою первую подобранную дворнягу. Лохматая собака, такая ласковая, не смотря на все те зверства, что ей пришлось пережить, прежде чем её нашла Фрид. В том тёплом, горячем дыхании на её руки струится прохладный огонь, причинивший своей чистотой невольно эмоциональный шок и перегорание. Просто пододвинул истерику, преумножил эмоции… сделал то, что и так случилось бы, просто неизвестно — когда. Через год, пять, десять. День, три, неделю. Час, минуту, двадцать. Хотя Ильда искренне сомневается, что последнее к ней относится. Она, как говорит муж, холодна. Как снег. Метель. Её покой и спокойствие ничто не может потревожить. Ах, простите, поправка: Не могло потревожить. А потом он привёл Дину в дом. Всё ещё одна мысль приводила в неописуемое отчаянье женщину, что годами оставалась подобна льду — со слов её же мужа. — Я должен был заметить ваше присутствие. Должен был уменьшить чистоту своего пламени в пределах того, что вы могли бы спокойно вынести. Ильда фыркает, словно слышит что-то забавное. Хотя, почему «словно»? Так и есть! — Умный же вы мужчина, Луи, — цокает Ильда, уставившись прямо, не моргая: её малахиты против золота. Она не знает, о чём думает или что чувствует Луи, но знает одно: в своих словах она права. И вины Луи, в самом деле, тут нет. — Но порой такой глупец. Вид у мужчины немного обиженный, словно он хочет съязвить, но не может из-за недавнего «прокола», — а потому ещё и детский. Неряшливый. Ильда, впервые разгрузившись эмоционально, — отдавая сквозь слёзы печаль и боль, — негромко смеётся, качая головой. Словно и не веря. Вид у мужчины крайне самодовольный. (Разумеется, чистое и искреннее в своём желании помочь, пламя Небес помогло, но и оно — не панацея, а лишь недолговечное средство. Чтобы бороться с болезнью, одни лекарства не спасут. Нужен и правильный эмоциональный настрой, порядок действий. Ильда знает это, как никто другой; знает в глубине своей души. Но что, если её болезнь — это то, чему она отдала всю себя?.. что делать тогда?..)