Danse macabre

      У стен есть уши. Уж тем более есть они у книг, что так норовились записать новые истории. И сейчас стопки фолиантов, вероятно, выступают в качестве сотен свидетелей возможного насилия со стороны прославившегося своей жестокостью декана Школы Зла. Конечно, ушей у книг не было — чего не скажешь о Сториане — и с виду не было никаких садистских наклонностей у визави Элейн. Навязчивые мысли не хотели останавливаться, придумывали яркие картинки — похожие часто встречались во снах — от коих в жилах стыла кровь. Со злом у Элейн опыт мал. Двенадцатилетний стаж проживания с человеком, которого принято называть «мать» не вязался с образами многих злодеев. Не похож был на неё Капитан Крюк, да и мачеха Золушки казалась другой. — Прошу прощения, — голос разнёсся по всей библиотеке, но звучал приглушённо, как игра на фортепиано при нажатии левой педали, — Не удалось уснуть. Профессор Доуви говорила, что библиотекой я могу пользоваться в любое удобное мне время. — Не будь вы единственной заменой Августа, Кларисса не относилась бы к вам так бережно, — шаг у леди Лессо ровный, чёткий и быстрый, даже трость ритмична не на столько. И губы её симметричны, не то, что у Элейн. Руки плавные, изящные, украшенные кольцами, одно из них — золотистое, на четвёртом пальце — явно обручальное. Глаза Элейн — пусть и без того круглые — округлились. Живые супруги злодеев — редкость, и Элейн усвоила это на личном опыте. — А для Вас правила не писаны? — прозвучавшие как упрёк слова вырвались из горла вместе с корнем, от чего, похоже, появился ком. Плечи непроизвольно сжались, захотелось зажмуриться — не от страха, вовсе нет. Пальцы теребили юбку, а ланиты порозовели, и разглядеть это посторонним — к примеру леди Лессо — не тяжко: на бледном лице выделялись даже слёзы. Стыд протяжно пробегал по телу, задевая пальцы и устремясь под кожу. — Плюгавая, — вынесла вердикт леди Лессо. — Избавься от этой черты. Ученики покажутся тебе еще большими рохлями, но не думай, что намного лучше. — Слабая, — леди Лессо бродила вокруг Элейн, как акула, тщательно подбирающая себе жертву. — Физических недостатков в вас больше, чем в школах студентов, — Элейн не оставалось ничего, кроме как прижаться к стеллажу, оставляя на лице серьёзное выражение, но от нахмуренных бровей она лишь ещё больше напоминала запуганного кота — именно так гладел Баюн, если б кто-то обнаружил его в укромной комнате номер «двадцать три». Слабой она не годится даже для торговли на рынке, что уж об обучении говорить. Дети видят слабаков за километр, всерьёз таких не воспринимают. На полке засияли заветные строки «Сновидения». Среди множества сказок о снах подходила одна книга в красной бархатной обложке. Кажется, книга эта не помешала бы и леди Лессо, иначе под её взглядом завянет любой цветок. — Я пришла за определённой книгой, — Элейн выбралась из оков декана и подошла к нужному стеллажу, — Так что рацею прочтёте мне не в этот раз, — бархатная обложка оставляла приятные ощущения на пальцах, чего не скажешь о словах. «Слишком грубыми» показались они Элейн, и нежный голос не смог скрыть скабрёзность, — Вы не хотите чай? — Завтрак в восемь утра, там чай и выпьете, — леди Лессо взяла со стола книгу и направилась к выходу. То ли леди Лессо была неприступной, то ли Элейн недотепистой, только знакомство их совсем не заладилось. Вина тому повисла на плечах Элейн. Сидит, как чёрт, и радуется новому месту жительства — в голове вина уже не помещается. Бессонная ночь не прошла даром, составившая компанию книга освещена одной свечой, нечестным путём забранной из библиотеки. «Ни стыда, ни совести» — сказал бы на это младший брат. Посмеялась бы мать. Книга в руках гласила, кажется, о символике сновидений, но название вылетело из головы быстрее, чем Элейн прочла первую главу. Одеяло грело слишком сильно, из-за чего было скинуто с кровати ногой и скомкано на полу.

***

      Учёба Арику давалась не сложно, плохие отметки объяснялись ничегонеделанием. Вставал он раньше остальных мальчиков, но занятий как таковых не было. Метать ножи в учеников, как оказалось, затея не из лучших. Не одобрили это и учителя. Ножи Арик из столовой воровал, а кинжал свой — подарок единственного родного человека — припрятал куда подальше. Не отобьётся от проблем кто бы его не нашёл. Штаны уже порвались, а под глазом возник новый синяк — так одноклассники отреагировали на метания ножей. А ведь прошло не больше недели прибывания в «Фоксвудской школе для мальчиков» и как вновь променяли его на Школу Добра и Зла. Думать не хотелось, а делать это на голодный желудок тем более. Дом Ардбреда казался заточением. Взял бы Арик еды с кухни, но раз в доме Элейн ему запрещалось так делать, то что же будет здесь? Под весом Арика заскрипели половицы. В пещере и то жить было легче. Еду приносит женщина, матерью которую язык не повернётся назвать. Хоть пол был и более тихий, завывающие лесные деревья покоя не давали. Арик на цыпочках пробирался сквозь тёмные коридоры. Двери все заперты, а за ними дремали другие мальчишки. Негожие злодеи, спрятанные от глаз Директора школы героев и злодеев. Пока спит вся природа, спят и работники фоксвудской школы для мальчиков. А пробуждённый мальчик оглядывается по сторонам. В этот раз его не простят. Но если не поймают, то и не накажут. Живот урчит, настенные часы показывают позднее время — или раннее? Определять время по стрелкам Арик ещё не научился. Столовую видно из окна на первом этаже, осталось его открыть и добежать, в надежде, что охрана не заметит его. Босые ноги коснулись травы, покрытой росой. — Кто ночами по окнам лазит? — Арик зажмурился, свет от фонарика выделялся сквозь тьму ночную. — Ты новенький? — Да, — глядел на Арика зеленоглазый мальчик. В светящемся взгляде отражалось по-змеиному извивающееся пламя свечи. Лицо его показалось смутно знакомым. Арик не запоминал лица. Не зачем тратить память, которая вскоре пригодится для зазубривания школьных уроков — вряд ли станет он учится, но нежелание общаться с одноклассниками должно быть обосновано. Но раз запомнились черты лица, значит, с этим парнем у него была перепалка, и раз на этом рыжем не виднелось синяков, перепалка была словесной. Словами Арик обычно не обходился, но в столовой — кажется, позавчера — пересёкся с крайне занудным мальчиком. Именно он предстал перед Ариком. Спор их был невелик и глуп, но первой мыслей, промелькнувшей в его голове, стала месть. В фоксвудской школе для мальчиков церемониться с ним не станут, ученики здесь в точности как он сам и припугнуть кулаками никого не получится. И пусть Арик чуть ли не убедился в личности этого парня, сомнения остались. Мальчик из столовой не выглядел смертельно бледным и хмурым, коим был стоящий напротив. — Мы с тобой в столовой говорили? — вот и всё, на утро Арика найдут в одной из подворотней Фоксвуда без какой-нибудь части тела или, того хуже, вообще не найдут. Арик не спешил слезать с подоконника, но одна нога была наготове вернуться в дом. — Нет, — медные брови мальчика нахмурились ещё сильнее. — Разве мы так сильно с ним похожи? — Кто ты тогда? — в ответ мальчик протянул свободную от подсвечника руку. — Яфет. С моим братом ты, похоже, уже познакомился.

***

      В углу столовой стоит рояль. Чёрный, отражающий лица мимо проходящих, солнечные блики или отсветы свечей, если дело касается вечерней трапезы. Несколько лет назад, во время учёбы Элейн, фортепиано здесь ставить и не думали. Видимо, напросился кто-то из родителей, а может, и учеников. На чердаке Акант пылилось пианино. Слой пыли многолетний, умение музицировать позабыто ещё в то время, когда паук не сплёл на старом дереве паутину. «Голова забыла, а руки помнят», — твердила когда-то преподавательница по фортепиано. Стоит взять ноты, как руки примут нужную стойку и клавиши сами по себе начнут переплетаться в мелодию, записанную на бумаге не всем понятными символами. Наверное, права она была. Но опробовать это шанса не представилось. Завтрак пройдёт и время займут первые проведённые Элейн уроки. — Элейн, — раздался голос, выкрадывая Элейн из глубины сознания, — как к вам обращаться? — молодая женщина чуть покачнулась в сторону интересующего объекта. — По имени, пологаю, — у всех в округе странное и непонятное Элейн желание выяснить её фамилию. На эту часть жизни она повесила табу не только в целях стереть о ней воспоминания, но и избежать чужого осуждения. В школе было достаточно представится как «Элейн из-за Шервудских лесов», но у учителей правила другие. — Ты не волнуйся, руководство у нас хорошее, на новом месте всегда тяжело, — улыбка девушки казалась оскалом, а может, Элейн надумала это из-за чёрной формы, присущей Школе Зла. Акант приветливо пожала протянутую девушкой руку, — Зови меня Рин, чувствую, нас ждёт много общего времяпровождения. Чёрные волосы вились словно лианы. Они чуть прикрывали серо-голубые глаза и нежные черты лица, неподходящие — по мнению Элейн — под статус учительницы злой школы. Ухмылка всё же выдавала подлую натуру, точно сама Лилит наблюдает сквозь смазливое личико. — С ногой что? — небрежно бросила Рин. Её рука с костлявыми пальцами с кривыми ногтями потянулась за каким-то лакомством. На порции студентов Школы Зла Элейн смотреть больно, из напитков трава, залитая кипятком — чаем грех назвать — а на завтрак не лучшего вида каша. — Это врождённое, — улыбнулась Элейн, подальше ставя трость. Крайнюю степень бестактности от обучаемых в Школе Зла Акант познала ещё в те времена, когда сама училась в башне Чести. — Я тебя, должно быть, старше? — крошки стремительно падали на стол изо рта необученной этикету Рин. — Мне двадцать один, — Элейн заправила за ухо выбившуюся из причёски прядь волос. — И вправду старше. На четыре года, но и то разница. «Будь Рин цветком, она звалась бы Львиный Зев», — стояло в голове Элейн. Элейн пересилила себя, но жалеть об этом не переставала. Такие платья, как на ней сейчас, Акант носила лет шесть назад. После выпускного позабыла о корсетах и кринолине насовсем. От юбок не отказалась, но предпочла их более свободный вариант. В распутном Фоксвуде у дам ввели в моду брюки, но на такие шаги Элейн не решалась, да и нога её сгибаться столько раз откажет. Сейчас же грудь её прикрыта золотыми кружевами, а в волосах — которые смотрятся до сих пор лохматыми — серебрится заколка. — Die drei Brüder, — Элейн обвела взглядом новую знакомую. — Чего? — Рин чуть не поперхнулась. В школах услышать иной говор не то что редкость, скорее нечто невозможное. — Сказка о трёх братьях. Ты родилась в год её написания. — А-а-а, — протянула Рин. — Ты знаешь языки? — Немного читала об их истории, но не изучала, — Элейн поморщилась. Крошки от печенья Рин валились не только на стол, но и на рядом сидящую Акант. Рин, кажется, не поняла недовольства Элейн и лишь рассмеялась. — Что такое? — округлились глаза Акант. — Ты когда щуришься так, — смех поборол Рин и та, чуть не подавившись, снова рассмеялась, — на кота похожа. Всегдашки вечно такие? — Туше, — не скрывая улыбку, отвела взгляд Элейн.

***

      В каждой Школе по сто двадцать учеников и делятся те на шесть групп, в каждой из которых двадцать человек. Элейн предоставили класс. Обыкновенный класс. Здесь не было растений, из-за чего он казался унылым и скучным, но резные окна Акант понравились. И полки — коих Элейн сочла важнейшим элементом кабинетом — доверху забитые книги произвели ещё большее впечатление. Кабинеты отличались от тех, где обучалась сама Элейн. В Школе Зла чуть строже стиль и темнее оттенки. Время до урока осталось немного, но на прочтение новой книги хватит. Чуть пожелтевшие страницы пахли чем-то древесным, дымным. Каждая буква аккуратно выведена, с засечками, со своим значением. «Сновидения пересекают край, проходят сквозь горизонт и соединяют мир иной с жизнью наяву», — гласила книга. Отступила Элейн от пролога и общего толкования. Нужны ей лишь значения определённых символов. Но зашумел коридор. Каждый голос за дверью имел свой тон, звучал особенно, вслушиваться в него придётся, как к части коллектива. — Добрый день, — улыбка озарила лицо Элейн и, не привыкшие к этому маленькие злодеи, изумлённо уставились на неё. Но медлить не стали и ворвались в класс. — Пред вами это не оглашалось, я Элейн Акант, можете считать меня учителем истории, а можете заменой Августа Садера, как ваша душа пожелает, — Элейн обвела взглядом класс. Второкурсники совсем молоды. Средь них не должно быть детей старше семнадцати и младше тринадцати. Со злодеями вблизи она не знакома. Ни с ведьмами — кроме, разве что леди Лессо — ни с циклопами. А в Школе Зла царил сущий хаос. Если поискать, здесь и сам дьявол окажется на портрете в холле. — Могу вас поздравить, вы дошли до истории семнадцатого века, где вы сможете ознакомиться с многими известными произведениями. «Красная шапочка», к примеру. Наверное не знаком вам «Принц Аквамарин», а «Белое и чёрное» и подавно. Первый в году урок лишь дал своё начало, но лица студентов отражали безразличие и скуку, плевали в потолок — и кто-то в самом деле в него плевал. Отличалась от них девушка. Утомлённый взгляд голубых глаз разглядывал пустые стены, бледная кожа словно светилась, пусть за окном надвигалась гроза и солнце на территории Школы Зла было редкостью, если было вообще. И чёрные ниспадающие прямые волосы. Элейн замерла. «Трупа увидела что ль?», — спросил бы брат и оказался почти прав. Девушку она уже видела и, к счастью, не на кладбище, но в месте куда хуже. Кладбище надежд, сломанных душ, с растущими у могил акантами. Кладбище прямо в голове Элейн. Та девушка, чью форму приобрёл безликий глас, та девушка, промелькнувшая в предсказании, где была и леди Лессо. То ли это предупреждение о самой школе в жизни Элейн, то ли эти две личности сыграют в жизни Акант ключевую роль. А может и всё разом. Ломается от боли голова, пред глазами больше не юные злодеи. Мотылёк, расправив крылья и к солнцу устремясь, летит над зеленью земной, по голубому небосводу. В бокалы разливается вино, окрасив небо в красный. И нож, пронзая чьё-то сердце, даст розе алой расцвести. Лица учеников перемешались, расплылись. Глаза пронзила тьма.