Воля

Мертвецам моим лежать в степи привольно, их баюкают серебряные волны, стелет землю горькая полынь, по-над степью – утренняя стынь, воет ветер, вьется черный ворон, им, родным, теперь не холодно, не больно, был приказ получен и исполнен, мертвецы уже окончили все войны. Не для них уже и честь мундира, и неласковое слово командира, дуло офицерского нагана, цепью не идти на пулеметы, только травы – сизо-голубым разметом, прорастают раны красным маком, степь – в степи им ни войны, ни мира, ворон вьется – травы под крыла размахом, как под общим для всех мертвых флагом. Степь легла – гигантским сонным зверем, шерстяным увернутым клубком, мертвецы мои при ней – незрячие котята, ищут крик заткнуть наполненным соском, уминают материнский чернозем. Я пришел, родные, долго шел – меня простите, набухает кровью в трех местах пробитый китель, вы и для меня полыни настелите. Лучше так, чем гнить в расстрельной яме, докурю, родные – скоро буду с вами, угощайтесь-ка, братушки, табачком, вот мы здесь – не в смерти, на привале, и другие – да не те ли, с кем недавно воевали, что теперь – и спишем смертью, и сочтем. В животе шевелится колючий ком, обнимаю степь, ее ласкаю – эта ласка нежности не знает, это травы режут руки острой сталью, принимаю, словно крест, не отторгаемую волю. Настелите мне полыни в изголовье.