Душа художника

      Обычный пасмурный день, Ксавье Торп неторопливо брёл в сторону мастерской, это было одно из двух мест где он мог бы побыть наедине с собой ¬– это протоптанный им же беговой маршрут, и мастерская. В последние несколько дней погода явно давала понять, что сейчас не лучшее время для пробежек в окрестностях «Невермора». Дверь со скрипом открылась, и в одно движение руки мастерскую озарил яркий свет одиноко висевшей лампочки. Он окинул помещение взглядом, всё было так же, как и вчера: Кисточки в стакане с мутной водой, которую по виду не меняли год, карандаши, которые своим видом просили Ксавье их поточить, грязная тряпка на мольберте с засохшими пятнами краски, которую колыхал сквозняк. Он то и вывел Торпа из раздумий. Закрыв дверь, он стремительно двинулся к открытой форточке, в голове мелькнула мысль. – Кто-кто, а я бы в такую погоду форточку не открыл бы… Ксавье не любил такую погоду, и искренне не понимал людей, которым она нравится. Послышались глухие постукивания по крыше. – Шикарно, пошёл дождь… –Подумал Ксавье.       Больше пасмурной погоды Ксавье Торп не любил одно – дождь. Если в пасмурную погоду ещё можно было бегать, надеясь на милость природы, то в дождь возможность бегать была только от одного козырька здания до другого, попутно перепрыгивая лужи. К тому же, в дождь была высока вероятность того, что картины могли испортится так как, этот сарай был настолько старый и обветшалый что в древности мог потягаться с самим «Невермором». Правда, его волновала участь нормальных картин, а не тех «каракуль» – именно так Ксавье называл картины которые получались в последнее время. С количеством рисунков падало их качество, что очень не нравилось Торпу. Не то чтобы он кому-то их показывал, он рисовал их для себя, чтобы абстрагироваться от этого мира и побыть наедине с собой.       К тому времени как он закончил мучиться с ржавой задвижкой, которая открывалась на «раз–два», а закрывалась с титаническим усилием, его взгляд невольно упал на одиноко стоящий холст, который выделялся тем, что он был больше других и укрыт плотной тканью. Он невольно улыбнулся и покраснел одновременно. В этом мире никто, кроме двух человек не знали, что находится за этой тканью это – сам Ксавье и… – Она… –Торп произнёс вслух. Ни одна картина не была так дорога ему, как эта. Он готов был бы отдать всю мастерскую, весь Невермор. Он был готов отдать весь мир за сохранность этой картины, настолько она была ему важна. – Уэнсдей… –прошептал Ксавье медленно отодвигая ткань.       В голове возник момент из прошлого: когда «Вещь» предательски дёрнул ткань, и к взору Уэнсдей предстала эта картина. На ней Она играет на Виолончели, картина была сделана с такими мелочами и деталями, что сторонний зритель подумал бы, как будто Уэнсдей не играла, а специально застыла в одной позе ради этого рисунка. Но они оба понимали, что его в тот момент на крыше академии не было. Ксавье начал оправдывать этот и другие странные рисунки образами из снов. Накинув на полотно ткань, Торп решил попытался написать новую картину, тем самым, отогнать эти постыдные воспоминания. Найдя чистый холст и установив его на мольберт, поднял с пола черный восковой мелок, он вскинул руку над холстом в попытке сделать наброски чего-либо. Треск. Часть сломанного мелка упала на пол, разрывая тишину. Ксавье надавил на него с большой силой подкрепляемой целой палитрой чувств: от Злости до Самобичевания, в голове лишь крутилось – Уэнсдей. Уэнсдей. Уэнсдей. Он вспомнил тот момент в камере, в которой его закрыли из-за ложных обвинений Уэнсдей по делу об убийствах Совершаемые Хайдом. Но один момент врезался в память навсегда. – Мы с Тайлером поцеловались. Но Ксавье услышал: – Я всегда любила его, а тобой лишь пользовалась.       И хотя после раскрытия личности Хайда, и Оправдание Торпа он её простил, но обида на душе иногда давала о себе знать. это был тот случай. Ксавье искренне недоумевал, почему она тогда выбрала Тайлера? Ведь именно Ксавье был тем, кто бывал с ней рядом в трудную минуту, верил ей, когда её теории казались всем сумасшедшими. Ксавье и до этого пытался её забыть, даже просил об этом свою бывшую девушку – Бьянку, получив отказ смирился с этими чувствами и пытался избегать Уэнсдей, но и здесь он потерпел неудачу. Его ломало как, наркомана без дозы, Он совсем поник. Мир потерял свои краски и стал чёрно-белым – Может быть таким мир и видит Уэнсдей? – Попытка Ксавье пошутить оказалась провальной, и в лишний раз напомнила ему об объекте его обожания и привязанности.       Ксавье Торп снял с мольберта холст и отложил его в дальний угол…Опять… Он перенёс мольберт в центр комнаты, снял ткань с того самого драгоценного холста и поставил на него. Он уселся напротив, разглядывая каждый дюйм её прекрасной пепельной кожи, заострённые черты лица, чёрные как смоль косы, и такие же чёрные и пугающие всех глаза. Пугающие для всех, но не для него. Так Ксавье провёл еще одну бессонную ночью у портрета Уэнсдей. И лишь когда лучи солнца постучались в окна мастерской, предзнаменовав тем самым начало нового дня Ксавье неторопливо убрал холст на законное место, не забыв набросить на него ткань он подошёл к двери последний раз оглядев комнату, и выключив свет закрыл дверь и торопливо пошагал в сторону академии.