О, прекрасный, дивный, обреченный мир..

Это насилие так страшно всем нравится. Топла ликовала, пока трупы повисли на цепях, прикованные к расстрельной стене. Пока на площади росло кровавое море. Невинных людей, от чьей крови мне никогда не отмыть руки. *** И я снова несу его на руках, как когда-то уносил его от опасности. Он как будто стал тяжелее и теперь милое личико изуродовано выстрелом в голову. А я всего лишь хотел держать его за руку. Я всего лишь хотел спасти хотя бы кого-то. Я обманул его, говорил, что ему больше ничего не угрожает. Я сделал все что смог, но этого снова оказалось недостаточно. Это последнее, что я смогу сделать для него. И на пустом клочке кладбища, появится безымянная могилка ребёнка. Но мне тяжело снова поднять лопату. Тяжело засыпать землёй маленький труп. Тяжело. Тяжело дышать. Тяжело дышать, когда на его грудь падают комья земли. Я не могу. Я не могу дышать. Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу. Но руки продолжают работать, как у марионетки. Я задыхаюсь. Задыхаюсь. Задыхаюсь. Задыхаюсь. Задыхаюсь. От беспомощности. От того, что я не могу ничего с этим сделать. И таких как он, умерло уже не один десяток. И не два. Сотни. Сотни человеческих жертв, чьи тела пачками сгорают в крематории, словно дрова. И когда я уже не видел тела за слоем земли и имитация могильного креста из двух деревяшек была вставлена рядом, чёрные капли упали на рыхлую землю. Скорбь, обида, сожаление, ненависть. Мои уродливые эмоции вырвались наружу и вовсе не думают останавливаться. Словно кислотный дождь, они капали на траву, что гнила от соприкосновения с ними, а под моими шагами тянулась мёртвая дорожка – параллельная прямая жизни. *** Я до безумия боюсь тех людей, кто с бензопилой в руках говорят, что так будет лучше. Что это – спасение. Но если, всё же, Бог есть... ...то пускай обещанный ими апокалипсис настанет прямо сейчас! И пускай, все те души, что я замучил: Мужчин и женщин, стариков и детей... Как же больно вспоминать о Нём.. ...пребывают в вечном блаженстве... *** Сорвав с себя знамёна "слуг божьих", я как будто стал чуточку свободнее. Оказалось, что ветхий матрас, куда удобнее кроватей в казарме, что серый хлеб, куда вкуснее обеда в столовой. Оказалось, что превосходная поэзия прекраснее проповедей продажной церкви. И надежда, что мои безмолвные молитвы будут однажды услышаны, позволяла сделать судорожный, но такой необходимый вдох. Недавая мне выдохнуть. Я чувствовал Его. Чувствовал, что он рядом со мной. Казалось, что вот вот, он совсем рядом, только протяни руку, и я снова смогу потрепать его по волосам. Казалось, что он сидит рядом со мной на скамье и слушает вместе со всеми. Казалось, что он и вправду ест те конфеты, что я приносил для него. И что вот он. Снова возле расстрельной стены. Снова рядом со мной. Казалось, что это Он направляет на меня винтовку, как когда то я на него, но нет, он не такой как я. Он здесь. У стены. Рядом со мной. Он слышит мой шёпот. Моё последнее откровение. – ...И пускай все те души, что я замучил: Мужчин и женщин, стариков и детей – пребывают в вечном блаженстве. Щелчок. И десяток винтовок готовы исполнить свою кровавую часть пьессы. – Да гореть же мне в аду. Аминь.