Суждено любить, суждено покинуть

      Он знал, почему создал эту картину. Ксавье использовал искусство как преодоление, работал со своими мыслями и эмоциями, перенося на холст, чтобы очистить сознание. Честно говоря, он был почти рад, что не будет снова рисовать этого проклятого монстра. В течение нескольких недель его сны и мысли были всецело поглощены им, не покидая разум и отнимая возможность рисовать что-то еще. Конечно, он делал разные наброски, но большая часть холстов теперь была заполнена этим существом из его кошмаров. Ксавье едва держался, спал, может быть, по три часа в день. Не то чтобы люди обращали на него много внимания. Он часто искал уединения, особенно после разрыва с Бьянкой, и с тех пор, как погиб Роуэн, никто из соседей по общежитию не замечал его бессонницы или частых кошмаров.       Психотерапия была похожа на пластырь, закрывший зияющую рану, но ему даже не позволяли роскошь в виде дополнительных сеансов. Доктор Кимботт делала все возможное, но Ксавье сомневался, что она когда-нибудь по-настоящему осознает масштабы вещей, с которыми ему приходилось сталкиваться каждый божий день.       Он был зол, разочарован, обижен и чертовски убит горем.       Ксавье был так безрассудно счастлив, когда она пригласила его на бал. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что был слишком настойчив. Может быть, если бы он просто позволил ей уйти, не требуя объяснений, то спас бы себя от боли и страданий. Ох, как ему было стыдно, когда он понял, что она не хотела идти с ним на танцы, что она никогда даже не рассматривала такую возможность. В то время как Ксавье был на седьмом небе от счастья, думая об их свидании на танцах, планируя вечер, чтобы он не стал слишком утомительным для нее, собирался уйти пораньше, чтобы пойти на крышу и посмотреть на небо, может быть даже услышать ее идеи о вселенной и звездах, и о том, что она думает о людях, верящих в гороскопы… она просто использовала свое приглашение как оправдание причины, из-за которой находилась возле его мастерской, и собиралась провести ночь, пытаясь найти доказательства того, что он чертов серийный убийца.       Ксавье был так зол, когда она призналась в этом, что ярость, которую он ощутил, затмила все остальные чувства. Но как только она ушла, и он перестал слышать ее тихие шаги, он не выдержал. Чувства стыда и обиды угрожали захлестнуть его. В ту ночь он не вернулся в свою комнату, а просто провел ее в мастерской, выплакав все глаза и глядя на картины, которые медленно, но верно разрушали каждый аспект его жизни. Он плакал, заглушая крики, и когда вернулся в свою комнату на следующее утро почти в пять часов и посмотрел в зеркало, то увидел лишь оболочку человека, которым был год назад. Тогда он закинул все мысли о ней глубоко в подсознание. Дальше и дальше, пока чувства не перестали угрожать задушить его, чтобы хоть как-то дышать. В последующие дни он слонялся по школе, почти не осознавая, что вообще происходит. Это было слишком тяжело.       Ксавье стыдился. Каким глупым он был, надеясь и веря, что она когда-нибудь полюбит его, увидит в нем нечто большее, чем просто подозреваемого и удобного человека, у которого можно попросить помощи. Потому что он всегда помогал ей. Просто не мог отказать.       Бал уничтожил его. Он думал, что, по крайней мере, ему не придется встретиться с ней там. Ксавье мог бы притвориться, что это происходит год назад, и он никогда не видел ее, за исключением той судьбоносной первой встречи, мог бы притвориться, что никогда не знал ее, никогда не слышал, как она говорит, и не видел, как она сражается.       Вместо этого она хоть и опоздала, но пришла и выглядела совершенно сногсшибательно рядом с Тайлером, мать его, Галпином. И каждый дюйм его тела кричал от боли и стыда. Она выглядела такой красивой с уложенными волосами и в красивом платье, с легкостью пробираясь сквозь толпу.       Она пришла. Только не с ним. Потому что она никогда не хотела его, она просто думала, что он может быть полезен. Удобный злодей в ее истории, главный замысел которой она раскрыла со своим надежным партнером, обычным придурком, который вел себя так, как будто исправился.       И хотя он ревновал, Ксавье попытался предупредить ее, рассказав о том, что Тайлер сделал с ним, попытался заставить ее понять. Он все еще пытался защитить ее. Но все, что она сделала, это посмотрела на него, не мигая, и ушла. А потом она танцевала с ним.       Ксавье считал, что раньше испытывал горе. Он был неправ. Любые другие эмоции, которые он когда-либо ощущал, меркли по сравнению с болью, вызванной тем, что он был так безнадёжно влюблен в девушку, видящую в нем только худшее.       А она была прекрасна, танцуя посреди зала, игнорируя обыденность, двигаясь всем телом в такт ритму так, как никто другой не отваживался.       И с каждым взмахом ее руки и шелестом ее платья, он чувствовал, как тысячи ножей вонзаются в его ранимое сердце все глубже и глубже.       Он облажался, когда попросил Бьянку заставить его забыть о ней. Ксавье не должен был спрашивать ее о чем-то подобном, и это почти разрушило хрупкую дружбу, которую они медленно восстанавливали. Это грозило разрушить все.       Но в глубине души он знал, что, даже если бы Бьянка согласилась, он бы никогда не пошел на это. Потому что знакомство с ней было одной из лучших вещей, которые когда-либо случались с ним. И то, что она существует, иногда помогало ему чувствовать себя нормально. Даже если бы она угрожала убить его самым жестоким образом, он думал, что все это стоило бы того, чтобы видеть, как она живет — пусть и на расстоянии — как можно дольше.       Ему было так мучительно терять ее, что Ксавье никогда не стал бы стирать свои воспоминания о ней. Это было бы похоже на потерю части самого себя.       И вот, после танцев, когда он не мог перестать думать о ней, несмотря на то, что она продолжала игнорировать его, он начал рисовать. И он рисовал, пока его рука не заболела от того, как сильно он сжимал кисть, потому что слишком боялся потерять контроль и испортить картину, испортить ее. Ксавье наблюдал за ней издалека, а иногда так близко, как только осмеливался. Когда все же пришел на вечеринку по случаю дня рождения и улыбнулся ей, потому что просто не мог перестать обожать ее, и он рисовал. Ксавье почти заплакал, когда увидел ее изображение на своем холсте, увидел ее такой красивой, какой она была в ту ночь, такой уязвимой и откровенной. В ту ночь, когда действительно влюбился в нее во всех смыслах этого слова.       И когда он закончил смотреть на нее, и все до последней капли краски высохли, он накрыл картину старым куском ткани, чтобы скрыть ее от самого себя, все еще чертовски стыдясь своих чувств к ней.       Ксавье знал, почему нарисовал ее. Возможно, кому-то это покажется жутким, но он держался на расстоянии, насколько мог, отступая все дальше каждый раз, когда она доказывала ему, как мало он для нее значит. Он нарисовал ее, спрятал и оставил там. Картина стала постоянным мучительным напоминанием о том, кем она была. Стала тем единственным, что он когда-либо мог получить от нее.       Ксавье никогда не осмеливался использовать свою магию на этой картине. Это казалось неправильным. А еще он думал, что окончательно сломается, глядя на ее движущееся изображение.       Но когда она появилась и попросила его о помощи, он помог. Как будет поступать всегда. Ксавье подумал, что, возможно, он отдаст ей каждую частичку себя, одну за другой, пока не останется ничего, что можно было бы забрать. Тогда, может быть, она уйдет раз и навсегда, а та оболочка, которая останется от него, будет хранить ее в своих воспоминаниях через творчество до конца дней.       Доктор Кимботт думала, что он слишком остро реагирует, что половое созревание и подростковый возраст влияют на его эмоции и заставляют их казаться сильнее и непреодолимее, хотя на самом деле это не так. Он считал забавным, что она думает, будто он когда-нибудь сможет забыть Уэнсдей Аддамс. Он мало что знал о своих способностях, ему еще многое предстояло узнать о них и о том, как они работают. Но зная, какие из его снов были видениями, зная, когда монстр был рядом, даже не видя его... Подобным образом Ксавье знал и то, что ему суждено любить ее до конца своих дней. Всеми доступными для него способами. Возможно, она вообще никогда не захочет иметь с ним ничего общего, но глубоко в своем сердце, своей душе и своей магии он знал, что будет любить ее вечно, и никто никогда не сможет сравниться с ней.       Поэтому он помогал ей и рассказывал все, что мог, упиваясь ею настолько, насколько ему было позволено, ожидая, когда она отмахнется от него и снова уйдет. На несколько мгновений он забыл о картине, забыл о Вещи, забыл, кто он такой, забыл, кто она такая, забыл, что с ним всегда будет происходить подобное. Тогда Вещь сорвала ткань и открыла картину. На мгновение, всего на долю секунды, он позволил себе почувствовать всю боль, прежде чем подошел и попытался объясниться, в кои-то веки используя свою силу на картине, чтобы заставить ее увидеть и понять. Но он снова забыл, какой он неудачник, и она ушла. Внезапно. Без объяснений, без единого слова или взгляда.       Она ушла, и ее шаги ощущались так, словно топтали его сердце. А он перенес их почти с легкостью и горькой улыбкой, уже привыкнув к ее уходам.       Возможно также, как ему было суждено любить, ей было суждено покинуть его.