Проповедь чужой веры

Осаму начинает подозревать, что что-то не так, когда его напарник впервые уходит с работы раньше времени. Дотошный и педантичный Куникида, всегда следующий прописанному на недели вперёд графику, выходит из офиса за час до конца рабочего дня, даже не попрощавшись. Кто-то бы мог подумать, что у него задание, но только не Дазай. Он провожает взглядом быстро удаляющуюся фигуру, пока та не скрывается за поворотом. Спустя несколько минут уходит и сам. Подозрение укрепляется, когда живущий в соседях Доппо не приходит домой. Осаму уверен, что квартира пустует — за стеной стоит гробовая тишина. Не в его правилах и привычках было волноваться за кого-то, но о Куникиде не думать просто не может — он не только напарник, но и близкий друг. На следующий день всё повторяется. И вновь квартира пустует. Осаму начинает чаще присматриваться к Куникиде и находить всё больше странностей и… Ему это не нравится. Не нравится нарушение привычного ритма, небрежность во внешнем виде. И что-то… Дазай почти дотягивается до бежевой жилетки, но Доппо резко отстраняется, бросив: — Не беспокой меня. «Не беспокой». Фраза с искрящейся тревогой отпечатывается в мыслях и вспыхивает каждый раз, когда Дазай смотрит на Куникиду. Почему не «не трогай»? Совсем не так важно, как-то, что замечает Осаму на воротнике жилетки. Красное пятнышко, подозрительно похожее на кровь. Дазай становится непривычно серьёзным и хмурым, но почему-то не лезет с расспросами. Почему — сам не знает. Возможно, понимает, что этим не добьётся желаемого. Он отмечает все возможные варианты и планы и останавливается на одном. Как только Куникида вновь покидает офис, Осаму выжидает минуту и идёт за ним. Он провожает его до знакомого поворота и заворачивает следом, но… Куникиды там уже нет. «Что ж, попробуем в следующий раз», — думает Дазай и возвращается в общежитие. А на следующий день в переулке находят тело эспера. Все уверены, что это дело рук Достоевского, но только не Дазай. Он хмурится ещё сильнее, нервно потирает ладони и никак не может отделаться от плохих мыслей. Но больше всего его беспокоит личность мёртвого эспера, имя которого никому не сообщили. Потому что тело невозможно опознать. Вокруг говорили о зверском убийстве, бесшумных выстрелах, превративших лицо жертвы в кровавое месиво. О бежевой жилетке, найденной рядом с трупом. Через минуту в офис вошёл Куникида, и все выдохнули с облегчением. Но только, чёрт побери, не Дазай. — Где тебя носило?! — кричит он через весь зал под удивлённые взгляды коллег. — Не беспокой меня, — отвечает Доппо и садится на место, не говоря больше ни слова. Дазай в бешенстве. Дазай в ужасе. В ужасе от собственных мыслей, которых быть не должно. Только вот он умный и почти никогда не ошибается. А так хочется! Второе тело с изуродованным лицом находят следующим утром. Никто не рвётся его рассматривать, пока не раздаётся громкий крик Йосано. — Это Танидзаки! Наоми пытается вырваться из хватки директора, рыдая и воя от боли и горечи, все пытаются успокоить её и отвести как можно дальше, лишь бы не пришлось видеть ужас, что сотворили с её братом. А Дазай не может оторвать взгляд от чересчур спокойного Доппо, с грустью смотрящего на Джуничиро. Агентство прекращает работу на несколько дней, погружаясь в траур по Танидзаки, а Куникида пропадает из поля зрения. Они встречаются на похоронах. Доппо уже привычно растрёпан и спокоен. И всё же Дазай видит в нем что-то ещё. Тщательно скрываемое, до ужаса болезненное и будто обречённое. Осаму смотрит на него внимательно, ловит мимолётную улыбку, полную сожаления. — Куники… да… Он словно в замедленной съёмке наблюдает за тем, как Доппо достаёт пистолет и направляет ему за спину. Раздаётся выстрел. Осаму вздрагивает и, сбросив оцепенение, резко оборачивается. С секундной задержкой на землю падает мёртвое тело Ацуши. Мимо Осаму со свистом проносятся ещё несколько пуль, вгрызаясь в головы детективов. Раздаётся смешок. Осаму не может произнести ни слова, потому смотрит за спину Доппо с немым ужасом. Из-за деревьев выходят Достоевский и довольно хлопающий в ладони Гоголь. Они приближаются к всё ещё держащему палец на крючке Доппо, и Достоевский кладёт голову ему на плечо. — Неожиданный поворот, не так ли, Дазай? — Усмехается и бросает взгляд на трупы детективов. — Мы с ними чуть позже поработаем, а пока Куникиде нужно закончить начатое. Осаму тяжело дышит, пытаясь понять, как же так вышло. Почему Куникида расстрелял товарищей? Почему он с Достоевским? Как всё к этому пришло? Но он понимает, что у него нет времени на вопросы. У него вообще нет времени. Дазай следующий. И всё же… — Почему? Достоевский смеётся, гладит Доппо по спине и пожимает плечами. — Потому что мне удалось переманить его на свою сторону. Не совсем добровольно, конечно, но какая разница. Я всё-таки смог убедить Куникиду в праведности моих идеалов, в божественном замысле, в истинной цели и смысле существования. Пришлось повозиться, покопаться в его голове, провести, — он усмехается, — парочку бесед. Как видишь, я умею быть убедительным. Достоевский говорит что-то ещё, но Осаму не слушает. Сейчас он может думать лишь о том, что Куникиде пришлось пережить, прежде чем сломаться и пойти против самого себя. Он делает то, чего не хочет, но вынужден. Или… всё же хочет? Осаму винит и проклинает Достоевского за всё, что он сделал с Доппо. Но больше он проклинает себя, потому что не смог вовремя остановить всё это и помочь другу, который долгое время страдал. — Ублюдок! — цедит он, глядя на Достоевского. Делает шаг вперёд, но вынужденно отступает, скривившись от острой боли в простреленном плече. — Эй, Куникида, у тебя же были свои идеалы. Идеальный мир, идеальная работа, идеальный график. Даже идеалы девушки расписал! — Прости, Дазай, но теперь это мой идеал. Не беспокой меня. Осаму замолкает и, едва заметно улыбнувшись, кивает. Он понимает, что теперь уже слишком поздно. Что пуля — не способность, её он остановить не сможет. — Прощаю, — шепчет едва слышно и закрывает глаза. Слеза скатывается по щеке улыбающегося Доппо. Последняя пуля достигает цели.