область видимости

      — Отчёты не сходятся, — толстая, что в любую секунду способна лопнуть от переполняющих её бумаг, папка с шорохом проезжается по гладкому мраморному столу, когда Панталоне подпихивает её — самыми кончиками пальцев, будто и не прилагая никаких усилий — в сторону Дотторе. Тот только склоняет голову к плечу и не прикасается к ней — даже взгляда не опускает, потому что и без того наизусть знает, какие цифры указаны в свежем отчёте о расходах за прошедший месяц, а какие — должны быть в соответствии с запланированными и фактическими тратами из бюджета, выделяемого на поддержание деятельности Фатуи.       — Это было обусловлено необходимостью. Наука не терпит мелочности и жлобства, — дрогнув, губы Дотторе растягиваются в широкой улыбке, обнажающей ровные, как под линейку, белоснежные зубы — таких не бывает у обычных людей, и мысль об этом вызывает у Панталоне зудящее под самым носом желание поморщиться, потому что ему, как никому другому, известно о том, что Дотторе пускает в расход своих экспериментов не только окружающих, но и самого себя. Думать об этом не хочется ни единой секунды, но картинки, как назло, яркие и детальные, сами собой возникают в голове — и Панталоне прикрывает глаза, шикая себе под нос в попытке распугать и рассеять их.       — Я думал, что учёным свойственно находить выход из затруднительных ситуаций. В том числе, если финансирование их проектов не позволяет некоторые необоснованно дорогие траты, — у Панталоне улыбка выходит откровенно хилой — скорее её тень, чистая формальность, едва выдавленная из себя по привычке — за всё время пребывания на посту Предвестника со всеми прилагающимися побочными казначейскими и дипломатическими обязанностями ему столько раз доводилось вызывать на лице подобное выражение, что теперь делает это машинально, не вдумываясь и не замечая за собой. — Мне придётся потратить много сил и времени, чтобы закрыть все несостыковки, которые ты не потрудился даже попробовать исправить перед тем, как отправлять мне свой отчёт, — улыбка становится чуть шире, натягивая щёки до болезненности, а сами губы при этом не размыкаются — глупый, чисто подсознательный страх, что Дотторе, пускай даже в шутку, может предложить свои услуги, чтобы поставить на место — одним богам Селестии, и то не факт, известно, как именно — левый клык, который у Панталоне расположен чуть выше остальных зубов, или сравнять размеры у немного не совпадающих нижних передних.       На этот раз Дотторе издаёт смешок — короткий, рваный и громкий, заставляя Панталоне всё-таки поморщиться, что само по себе значительно, потому что обычно его лицо — это маска тщательно выверенной любезности, состоящей из бесстрастной отстранённой улыбки или едва заметного опускания уголков губ, когда что-либо идёт вразрез с его ожиданиями или планами. Впрочем, с Дотторе всё всегда идёт вразрез, так что вести себя с ним из раза в раз одинаково сдержанно, как с одним из деловых партнёров, становится всё затруднительнее. Панталоне приходится переплести между собой и стиснуть пальцы с такой силой, что суставы натяжно скрипят, точь-в-точь закрученные до предела шурупы, которые невидимым механическим ключом упрямо пытаются провернуть ещё и ещё.       У Панталоне уже давно гудит в висках головная боль — он тоже даже не попытался свести отчёты друг с другом, когда начал находить несостыковки, а сразу же отправился к Дотторе, в красках представляя, как швырнёт в него папку или вовсе с размаху пройдётся ею — достаточно увесистой, чтобы это могло стать ушибом — по его лицу. От этой мысли подводило колени, а ноги только быстрее, едва успевая переставляться, несли вперёд, и теперь у Панталоне по краям языка разливался кислый привкус от того, что вместо всех представляемых вещей он опять поддаётся привычкам и ведёт себя с подчёркнутой любезностью, которой Дотторе не заслуживает.       — Я поставлю перед Её Величеством вопрос о том, чтобы ограничить твой доступ к бюджету вплоть до получения дополнительных сумм строго по выписке от меня лично, — большинство людей и низкоранговых Фатуи боятся Дотторе, а Предвестники — недолюбливают или презирают, поэтому Панталоне не столько угрожает, сколько попросту информирует — у него в действительности в планах вынести этот вопрос Царице на рассмотрение, потому что перебирать ворохи бумаг и по тысяче раз запрашивать уточняющие отчёты, после кропотливо сверяя всё между собой — далеко не то, чем ему нравится заниматься и что реализует его амбиции. В конце концов, угрожать Дотторе смешно, ведь едва ли существует то, что способно его испугать — разве что раззадорить, в крайнем случае — разъярить.       Кажется, сегодня тот день, когда Панталоне удаётся задеть его, что уже значительный прогресс: широкая улыбка Дотторе вянет и исчезает, а по бокам от губ обозначаются недовольные складки, в то время как выражение лица самого Панталоне становится оживлённее, когда он расслабляет стиснутые пальцы и расправляет плечи. Самовольные выходки Дотторе, который никогда ни с кем не обсуждает свои планы, а только ставит в известность постфактум — и хорошо, если вообще ставит, а не позволяет их последствиям принестись в виде громких новостей и слухов — это головная боль для всех, так что почувствовать, что удаётся накинуть на него какие-никакие поводья и потянуть за них — в удовольствие.       — Мои эксперименты служат великой цели обеспечения процветания Снежной, так что вряд ли Её Величество одобрит твоё предложение, — безучастным ровном тоном, словно зачитывает стандартные медицинские предписания сотому за день больному, отмечает Дотторе, протянув руку и, наконец, медленно проведя самыми подушечками пальцев по краю папки, а потом его лицо передёргивает неровная ухмылка: — Поразительно, как кабинетные крысы уверены в силе бумажек и цифр, словно в них заключается вся жизнь.       Эти слова — чистая провокация, и Панталоне, искушённый в заключении сделок и тонкостях ведения деловых бесед, знает это, однако всё равно шумно втягивает носом воздух и скрипит перчатками, когда снова тесно переплетает между собой пальцы. Рёбра мерещатся тугими железными прутьями, натужно расширяясь при каждом вздохе, и голова немного идёт кругом — цена сохранения самообладания в виде ничуть не дрогнувшей улыбки, в то время как брови, изламываются и чуть приподнимаются, когда Панталоне склоняет голову к плечу, в упор смотря на Дотторе, вид которого вызывает покалывание в кончиках пальцев и карусельную череду вырисовывающихся перед глазами картинок того, как можно стиснуть его шею в руках, сдавливая до хруста, пока голова не начнёт безвольно болтаться из стороны в сторону.       Панталоне считает себя отточено сдержанным — он обязан быть таким, чтобы безукоризненно выполнять свои обязанности и нести службу.       Но Дотторе разливает по его венам расплавленную сталь с такой же лёгкостью и непринуждённостью, с какой наклоняет один из своих пузырьков, роняя капли собственноручно разработанного яда в бокалы недругов Царицы.       А Панталоне настолько долго держит самого себя же в узде, что его обыкновенный панцирь сдержанности истончается к этому моменту — и теперь стремительно исходится дырами.       — Насколько мне известно, постоянное сдерживание сильных эмоций чревато накоплением в теле и психике напряжения, которое впоследствии долгого неразрешения может оказывать серьёзное влияние на здоровье, — продолжает Дотторе и небрежно отталкивает папку обратно к Панталоне, а руки скрещивает на груди и откидывается на спинку стула. Ухмылка не сходит у него с губ, так что у Панталоне сводит стиснутые челюсти, а уголки губ откровенно дрожат, уже едва удерживая улыбку — не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать, что она в буквальности увядает секунда за секундой. Сердце гонит по телу кровь, перемешанную с фантомной раскалённой сталью, с бешеной скоростью, а само в то же время словно бы замедляется — становится трудно дышать. — Предполагаю, мой дорогой Девятый Предвестник, что напряжение в тебе скоро достигнет такой концентрации, что попросту взорвётся, — повернув голову в его сторону, Дотторе напоказ ведёт носом в воздухе, словно охотничий пёс, учуявший след.       Его репутация вынуждает предполагать, что он действительно может различать тонкие запахи, недоступные обыкновенному человеческому обонянию.       В моменте этот жест вызывает у Панталоне кровавую вспышку перед глазами.       Ноги сами несут вперёд, оттолкнувшись пятками от пола и порывисто накренив вперёд корпус тела, словно он — ведущее судно морского флота.       В ушах оглушительно по-штормовому шумит, заслоняя собой любые другие звуки — от завывания вьюги за стенами Дворца до стука собственных шагов.       Пальцы ложатся по бокам шеи Дотторе с такой влитостью, будто так и должно быть, точь-в-точь сошедшиеся детали продуманного конструктора. Панталоне видит как со стороны, отстранённым наблюдателем, а чувствует напрямую всей поверхностью своей ладони и звенящим напряжением в мышцах руки, как он стискивает пальцы, удушливо зажимая шею, что впился бы до кровоточивости ногтями, не будь перчаток, а потом рывком наклоняет голову Дотторе. Кажется, что медленно, сгибая, как ивовый прут, а на деле — резко, размахом встречая его лицо с каменным столом. Короткий глухой и вместе с тем громкий звук ударяет по ушам, взрывая слух, и на считанные секунды Панталоне глохнет от возникающей тишины.       Потом, ни на миг не ослабляя хватку, тем же рывком он заставляет Дотторе запрокинуть голову — в горле начинает клокотать и бурлить рык, когда взгляд цепляется за сохранившуюся, ни на долю не поблёкшую ухмылку. Разомкнув свои идеальные зубы, Дотторе высовывает язык и проводит кончиком по треснувшей верхней губе, слизывая засочившиеся из неё и спустившиеся от носа струйки крови, от вида которой у Панталоне замирает вся внутренность.       Кровь течёт, не переставая, и Дотторе не предпринимает попыток её вытереть, как не пытается и слизнуть, лишь единожды громко сглотнув, как от голода, и кровь спускается дальше: по губам на подбородок, а там пачкает форму, капая на воротник и грудь. Пальцев, держащих его за шею, Панталоне не чувствует, будто они чужие и принадлежат кому-то другому, а в голове — кристально-прозрачная пустота, пока взгляд не отрывается от не прекращающегося кровотечения.       — Так гораздо лучше, да? — издаёт смешок Дотторе — слова едва разобрать в просевшей хриплости голоса, да и без того до Панталоне смысл доходит с запозданием, потому что он не помнит, когда последний раз внутри его тела было настолько тихо, словно в нём и правда что-то взорвалось, не оставив после себя ровным счётом ничего. Сплошная ровность — непоколебимость насквозь промёрзшего озера, которых в Снежной — каждое первое без преувеличений.       И точно также, как в этих озёрах, в нём аккуратно — чуть влево, ближе к сердцу — выпиливают прорубь, чтобы запустить внутрь руки, и Дотторе делает это с такой отточенностью, что становится почти по-детски обидно, что его, опытного в заковыристых и продуманных сделках Панталоне, с такой лёгкостью проводят. Вкрадчивое прикосновение чужих пальцев, также затянутых в перчатку, к своей руке, по-прежнему лежащей у Дотторе на шее, держа за загривок, заставляет вздрогнуть всем телом и ослабить хватку, чтобы тут же его ладонь легла поверх и остервенело стиснула, не позволяя отпустить.       — Нет-нет-нет, мы же ещё не закончили, — на выдохе бормочет Дотторе, покачав головой, и заходится коротким смехом, который обрывается настолько резко, что успевает промелькнуть мысль о случайно задетом рычажке выключения. — Разве я буду хорошим доктором, если позволю нашему драгоценному Девятому Предвестнику уйти в таком взвинченном состоянии?       Усилием сглотнув, Панталоне свободной рукой перехватывает его за воротник и вздёргивает со стула — с воли самого Дотторе, и осознание этого заставляет сдавленно рыкнуть, задёргав по-животному верхней губой. Собственная кровь заново закипает в венах, когда Панталоне разворачивает его и перехватывает за шею спереди, опрокидывая на стол и припечатывая к нему, а сам нависая сверху. Дыхание окончательно сбивается, разрывая грудь изнутри и выжигая ноздри, а взгляд скачет по лицу напротив. Панталоне чувствует, как дёргается под ладонью кадык, а зубы Дотторе — всё-таки идеально-ровные и белоснежные, нечеловеческие — обнажаются на этот раз в оскале. Маска задирается, съезжая на лоб настолько, что открывается всё лицо, и теперь они напрямую встречаются взглядами. Глаза у Дотторе тёмно-рубиновые, точь-в-точь запёкшаяся у него под носом кровь, и Панталоне не удерживается от того, чтобы протянуть руку и сдёрнуть с него маску вовсе, откидывая в сторону, а Дотторе, в свою очередь, ничего не стоит столкнуть у него с плеч форменную накидку — и тут же он издаёт хрип, закатывая глаза и жмурясь, потому что Панталоне склоняется ниже, повторно глухо рыча, а пальцы стискивает на его горле с такой силой, что воображение без труда дорисовывает глухой хруст ломающихся костей и хрящей, преддверие которого дрожит под ладонью.       Между разомкнутых в беззвучном стоне губ Дотторе протянута тончайшая нить слюны — и Панталоне цепляется за неё взглядом, застывая и даже переставая с такой остервенелой силой сжимать горло.       Его ухмылке некуда становится шире, а всё равно становится, и под ладонью прокатывается волной вибрация сипящего смеха:       — Неужели постоянная работа с бумажками настолько разнеживает? — выдавливает Дотторе, прищурившись. Лицо опаляет — распахнув глаза и сделав глубокий вдох, Панталоне отклоняется, словно бы собирается вовсе выпрямиться и отпустить, и Дотторе неотрывно наблюдает за этим. Его зрачки успевают расшириться, затапливая собой радужку, когда Панталоне ослабляет хватку на горле, чтобы размахнуться и влепить ему звонкую пощёчину, повисающую остаточностью звука в воздухе и мотнувшую голову Дотторе в сторону. Прижавшись щекой к столу, он жмурится и облизывается, прибавляя: — Хорошо. Очень хорошо.       И до чего же хочется поднять его за грудки, а потом перехватить за шею и снова впечатать в стол — затылком раз за разом, вбивая, точно отчаянный гробовой гвоздь.       — Замолчи, — отстукивает Панталоне едва ли не по слогам, склонившись над ним настолько низко, что кончиком носа соприкасается с виском и чувствует нестерпимое желание чихнуть от запаха едкой стерильности, исходящего от кожи Дотторе, будто бы тот — один из тщательно обработанных инструментов. Шумно учащённо дыша, Панталоне медлит пару секунд, а потом раскрывает рот и неуклюже прикусывает его за скулу, стукаясь зубами и оскальзываясь по кости, шипя, а по ушам проезжается смешок Дотторе:       — Так заставь.       Сердце соскальзывает в желудок. Большой палец проходится по линии его челюсти и давит, заставляя повернуть голову и посмотреть на Панталоне, который хмурится и мнёт зубами губу, всматриваясь в лицо Дотторе с абсолютно тщетной пристальностью, ведь тот нечитаем — такой же ледяной, не дрогнувший ни единым мускулом камень, как и стол, на котором он распластан в поразительной покорности. Панталоне ведь всамделишно может начать вколачивать его затылком, разбивая череп в мелкие осколки, как яичную скорлупу, или отвесить ещё несколько пощёчин, пока пальцы не сожмутся непроизвольно в кулак, врезаясь в лицо с такой яростью, что рано или поздно идеальные зубы начнут вылетать, оставив за собой только сплёвываемые кровавые сгустки.       И тот факт, что Дотторе всё равно, ведь он буквально вслух разрешает делать с собой всё, что угодно, обезоруживает лучше, чем любые увещевания и мольбы перестать.       Прикрыв глаза, Панталоне ведёт головой, как в нервном тике, и цедит сквозь сжатые зубы, с трудом проталкивая слова:       — Терпеть тебя не могу.       Дотторе вновь накрывает его ладонь, лежащую на шее, своей и заставляет сжать сильнее, расплываясь в улыбке. Запрокинув голову и позволив вдавливать себя в стол, он с нескрываемым блаженством мычит, хрипя, а потом разлепливает глаза и, встречаясь с Панталоне взглядом, протягивает:       — Но очень любишь раскладывать, — стальной хваткой стиснув его запястье, Дотторе заставляет Панталоне разжать пальцы и оторвать руку от горла, чтобы поднести её к своему лицу, цепляя зубами край перчатки и со скрипом стягивая её — это занимает несколько томительных секунд, когда попутно губы Дотторе влажно проезжаются по обнажающейся коже Панталоне, у которого до головокружения перехватывает дыхание. Перчатка остаётся у Дотторе в зубах, точно у преданной собаки, и он отпускает руку Панталоне — она остаётся зависшей в воздухе, пока тот смотрит, не моргая, загипнотизировано сверлит взглядом, а потом прикрывает глаза и делает глубокий вдох, запоздало приказывая себе успокоиться, но горячая вязкость уже оттягивает низ живота аж до болезненного, а во рту успевает пересохнуть от проскочивших — предательски — обрывочных воспоминаний о каждом таком разе, когда Дотторе искусно проезжается по всем его слабым местам и давит на самые болезненные точки, доводя Панталоне до бешенства, а потом позволяет сорваться и наброситься, выплёскивая скопившиеся и неделями — месяцами — подавляемые злость, досаду и раздражение.       Как будто не чувствует боли от того, как у Панталоне срывает все внутренние предохранители, а пружины взрываются, расправляясь и сокращая мышцы, как оторванный и крутящийся во все стороны в агонии хвост ящерицы, в остервенелых ударах, от которых даже у самого Панталоне начинает звенеть в ушах, отдаваясь болезненными тягучими ударами в виски, точно вены в них в любую секунду готовы лопнуть.       Возможно, Дотторе упивается испытываемой болью также, как Панталоне — наносимой, долгожданно выворачивая из себя всю сконцентрировавшуюся и начавшую бродить злость.       Дотторе не разрывает зрительного контакта, когда поворачивает голову и выплёвывает перчатку на стол — мгновенно взметнувшаяся рука Панталоне перехватывает его за лицо, стискивая безжалостной цепкой хваткой челюсть, что одним ощущением в подушечках пальцев мерещится, что сдави он немного сильнее — костные шурупы лопнут, кровоточиво разрывая рот изнутри.       — В тебе ни капли уважения, — цыкает Панталоне, дёрнув уголком рта, и точно также отчётливо ощущает натужный скрип челюстей, когда Дотторе, не перестающий скалиться даже сейчас, выдавливает:       — Воспитание должно вколачиваться.       Это вырывает из Панталоне громкий рваный смешок. А потом второй рукой он перехватывает Дотторе за воротник и дёргает на себя, заставляя сесть — и тот подчиняется, рывком поднимаясь и выдыхая хриплый стон Панталоне прямо в губы, когда их лица оказываются достаточно близко, чтобы тот мог слизнуть, если высунет язык, кровь, сочащуюся капля за каплей из разбитых носа и губы Дотторе, который об этом словно бы уже забывает: его руки моментально оказываются лежащими на поясе у Панталоне, обводя ладонями его туловище и ныряя на спину, чтобы затем самостоятельно пододвинуться и прильнуть всем телом, пока ногти ведут, впиваясь через одежду, по спине.       Панталоне дёргает кадыком, сглатывая, и стаскивает, сам не запоминая этого, очки, после кидая их на стол — в здравом незамутнённом рассудке он никогда не позволил бы себе подобное, однако Дотторе сам по себе — чистейшее дурманящее вещество, и в его присутствии нет необходимости в дополнительных стимуляторах.       Достаточно действительно высунуть язык и поймать кончиком его тёплую кровь.       Зубы Дотторе звонко щёлкают у самых губ Панталоне, а пальцы в это же время впиваются в его ремень, оттягивая и проскальзывая за край — от поясницы по всей спине у Панталоне разливается морозная дрожь, но он молчит, съезжая губами в сторону и прижимаясь к шее Дотторе прямо у линии воротника, пока тот занимается пряжкой, безошибочно — выучено — расстёгивая её с позвякиванием, от которого у Панталоне прерывается дыхание, а на корне языка подрагивает преддверием стон. Рот раскрывается и зубы впиваются в шею сами собой, кусая с такой силой, что самому мерещится — кожа в любую секунду может не выдержать и разойтись, разрываясь, и приходится, покачнувшись, упереться рукой в стол с такой порывистостью, что вверх по руке проносится судорога, от которой болюче звенит в локте. Приглушённый раскатистый смех Дотторе на ухо, что щекотно чувствуется тепло его дыхания, заставляет и вовсе на мгновение перестать дышать.       Когда вжикает ширинка у брюк, то они выдыхают в унисон, хотя стягивающее до тупой боли низ живота возбуждение ощущается ни капли не легче — наоборот, теперь жар, прежде собирающийся там, внезапно закипает и разливается по всему телу, заполняя каждый кровоток, пока не ударяет в голову до желания завыть в голос. Каждую секунду, что Дотторе возится, подцепливая и неторопливо стягивая вниз брюки, а потом и бельё Панталоне, тот искренне верит — в голове вертится, как заело — в близость собственного сумасхождения от необходимости ждать и терпеть, пока под кожей зудит с такой нарастающей силой, что начни он пытаться унять его — раздерёт кожу в дырявую тряпку.       К моменту, когда Дотторе отклоняется назад, принимаясь расстёгивать свои брюки, Панталоне уже трясёт.       Руки с лёгкостью толкают его в плечи, заставляя запрокинуться — Панталоне не сдерживает силу, а Дотторе не предпринимает ни малейшей попытки смягчить приземление спиной на мраморность стола, будто не может сломать себе позвоночник — впрочем, никто не знает и вряд ли хочет знать, насколько далеко он заходит в усовершенствовании самого себя.       Панталоне вполне подходит знать, что этого достаточно, чтобы он мог делать с Дотторе всё, что вскипит в крови вместе с выходящей за края выдержанной злостью.       Запрокинувшись, Дотторе издаёт смешок и покорно замирает, позволяя Панталоне судорожными движениями, соскальзывая пальцами и рыча при этом, стащить с него штаны сразу вместе с бельём, громко резко выдохнув — почти фыркнув, — когда они комом летят в сторону, жалко коротко звякнув ударом металлических пуговиц о пол. Дыхание сбивается, что приходится со свистом хватать воздух ртом, а ещё жарко — по спине, по позвоночной впадине, прокатываются капельки пота — и оставшаяся одежда липнет к коже. Панталоне, сжав зубы, шикает сам на себя, хватаясь за края форменного камзола, дёргаными движениями стаскивая его, так что потряхивать начинает уже от возрастающего раздражения, что пальцы путаются между собой, а волосы, растрёпываясь, лезут в лицо — ещё и липнут ко взмокшему лбу.       Руки Дотторе оказываются внезапно рядом, помогая разобраться с камзолом, но стоит Панталоне выпутаться из него, как тут же перехватывает Дотторе за запястья и впечатывает обратно в стол — с такой силой, что ощущает, мерещится, как под пальцами звенят чужие кости. Громкий ах, уходящий сразу же в беззвучность, похож на предсмертный хрип, и у Панталоне у самого на миг замирает сердце.       Они пересекаются взглядами, и глаза у Дотторе настолько распахнутые и блестящие, будто от восторга он в любую секунду готов захлебнуться.       — Лежать, — выплёвывает Панталоне, и от того, как язык Дотторе проскальзывает при этом по губам, посасывает под сердцем.       — Ну как скажешь, — наклонив голову, словно наблюдает за очередным объектом эксперимента, выдыхает тот. Рука сама собой тянется вплестись пальцами ему в волосы, оттянуть, чтобы голова запрокинулась до хруста в шее, а потом приложить снова о стол, и Панталоне сам себя останавливает — у него будет ещё уйма возможностей воплотить эту фантазию в жизнь.       Руки перемещаются Дотторе на бёдра, подхватывая и жёстко, без страха за перспективу синяков или вдавленных следов от ногтей, удерживая, а сам Панталоне опускается на колени, без заминки разводя пальцами ягодицы и проезжаясь с нажимом указательным и среднем по колечку мышц — расслабленному, лишь чуть вздрагивающему и сжимающемуся при прикосновении, и тот факт, что Дотторе, твари Бездны его подери, абсолютно податлив перед Панталоне, заставляет замереть и сглотнуть — взаправду похоже на собачью преданность, и это настолько абсурдное доверие и всепринятие, что хочется перейти все мыслимые черты и пределы, лишь бы заставить Дотторе бояться.       В Панталоне ни капли уверенности, что он способен заставить того испугаться, и он не будет удивлён, окажись, что у Дотторе вовсе нет никаких пределов.       Прикрыв глаза, Панталоне поджимает язык и втягивает щёки, собирая слюну, и затем подаётся вперёд, сплёвывая и на свои пальцы, и на вновь расслабившийся вход, чтобы сразу надавить на него, едва размазывая слюну, и толкнуться пальцами внутрь — в охотно принимающее жаркое нутро. Сверху сиюсекундно раздаётся приглушённый стон, в звучании которого без труда угадывается ухмылка. Растяжка выходит наспех — несколько быстрых судорожных движений, потому что у самого Панталоне член пульсирует до болезненного. Выпрямившись, он выскальзывает и пальцами, чтобы тут же обхватить себя и, облизнув губы, приставить член головкой ко входу, вынудив Дотторе, успевшего издать недовольное мычание, распахнуть рот и замереть, мелко вздрагивая грудью в учащённых вздохах. Толкнуться внутрь хочется до того, что подводит и подламывает колени, однако Панталоне не может отказать себе в удовольствии потомить ещё немного, наблюдая неотрывно за тем, как лицо Дотторе наливается нетерпением — редкий момент, когда уловимы его настоящие эмоции.       И потом он толкается — плавным размашистым движением бёдер входит до основания члена, и стоны у них обоих звучат одновременно, даже похоже вплоть до тональности.       Это отнюдь не разрядка — напряжение всё ещё звенит, горит и дрожит в каждой мышце и кости, но голова уже наполняется туманом из опьянения чрезмерными ощущениями, и мысли перестают ровно и ладно выстраивается, мелькая огрызками на самой периферии, а на первом плане — Дотторе, жарко и тесно обхватывающий член стенками и вздрагивающий под его руками всё с той же покорностью.       Панталоне знает, что подобное поведение разбалует его самого, а он терпеть не может разбалованных людей.       Но тянется, смыкая пальцы вокруг горла Дотторе, а второй рукой упираясь в стол, лишь бы устоять на ногах, когда начинает двигаться, медленно и размашисто толкаясь в него, что член почти выскальзывает, задерживаясь внутри самой головкой, а потом рывком входит обратно до упора — и стоны Дотторе на каждом этом толчке вибрируют Панталоне прямо в ладонь. Он чувствует каждый издаваемый звук, которые не могут добраться до слуха, заложенного туманом в голове: надрывные громкие стоны, протяжные хрипы, тонкие подвывания и почти вскрики, когда постепенно темп толчков меняется, становясь быстрее и резче. Дотторе безропотно позволяет сжимать своё горло всё сильнее и сильнее и хватается за его руку, проскрябывая по ней ногтями только для того, чтобы не дать отпустить. Будь Панталоне в состоянии связно мыслить, то задался бы вопросом, способен ли Дотторе остановиться, но они проделывали всё это такое бесчисленное количество раз, что со временем подобные мысли блёкнут и всё реже возникает вопросительностью в голове.       Так что Панталоне следует только за распирающим возбуждением, вбиваясь в бёдра Дотторе ровно в том остервенелом ритме, который требовательно звенит в каждом миллиметре собственного, пока не кончает — внезапно и оглушительно, рефлекторно совершая ещё несколько толчков в хлюпающее нутро и останаливаясь только тогда, когда следом кончает Дотторе, жмурясь и выгибаясь на столе, пока сперма выбрызгивается ему на живот, заодно пачкая и Панталоне, который сообразит об этом и поморщится лишь несколько секунд спустя, а сейчас у него слишком кружится голова и полыхают перенасыщенные воздухом лёгкие.       А тело становится полым, наполняясь пустотой и выровненностью.       Впервые за долгие недели и месяцы.       Зажмурившись и запрокинув голову, Панталоне с трудом поднимает руку, кажущуюся теперь налитую каменной тяжестью и неподъёмную, и проводит тыльной стороной ладони по лбу, стирая пот и отодвигая мокрые прилипшие волосы, от которых кожа раздражающе чешется.       — Стоит признать, — сбивчиво выдыхает Панталоне, разжимая, наконец, пальцы на горле Дотторе, выскальзывает из него и, отступив, подбирает со стола очки, придирчиво осматривая стёкла в поисках трещин, — что ты невероятно больной ублюдок, — слова припечатывают, но собственные же губы дёргаются в усмешке.       Пустота в теле оглушительная и тёплая, словно возвращение домой, и Панталоне чувствует себя так всякий раз после того, как Дотторе раздразнивает и выводит его на выплески, которые неизбежно всегда заканчиваются этим бешеным сексом на грани с дракой.       С той разницей, что Дотторе никогда не бьёт в ответ, а только с ухмылкой принимает.       — Тем не менее, тебе это нравится, — сглотнув, смеётся он и приподнимается на локтях, бесстыдно не сводя ног и внимательно следя за Панталоне, который наклоняется, подбирая свои вещи, а потом натыкается взглядом на собственную же сперму, вытекающую из Дотторе, и застывает, не моргая, чтобы затем нахмурится и спешно отвести взгляд, дёрнув плечом, пока одевается:       — Признаю, что польза в тебе есть.       Смех Дотторе звучит всё также приглушённо и раскатисто. Он, наконец, соскальзывает со стола и прежде, чем наклониться за своей одеждой, ловит Панталоне за подбородок, стискивая его с такой силой, что мерещится всерьёз, сожми немного сильнее — раздробит в пыль.       Сердце пропускает удар при мысли — напоминании — о том, что всё, происходящее между ними — исключительно воля самого Дотторе. Смотря ему в глаза, Панталоне ловит себя на том, что дыхание мало-помалу выравнивается, больше не заставляя нос гореть изнутри, и это даже досадно — что он настолько, если вдуматься, зависит от Дотторе.       — Но я всё равно буду ставить перед Её Величеством вопрос о том, чтобы ограничить твой доступ к бюджету, — чеканит Панталоне, возвращая на нос очки, и навешивает на лицо лёгкую улыбку — на этот раз действительно непринуждённо и без тоскливого ощущения необходимости. — Если он весь будет уходить на тебя и твои амбиции, то нам будет не на что закупить провизию для солдат, и Фатуи выродится сама собой.       Дотторе щёлкает языком и отводит взгляд, качнув головой — и это выглядит настолько живым жестом для него, что Панталоне не замечает, как вскидывает брови, провожая его взглядом в неотрывном желании от и до рассмотреть эту новую реакцию.       — Так и быть, — протягивает тот, касаясь кончиками пальцев уже подсохшей крови под носом, и смотрит на оставшиеся на подушечках багровые следы — даже лёгкий нажим ломает успевшую схватиться корочку, возобновляя кровотечение. — Я подумаю над тем, чтобы сводить все отчёты перед тем, как отдавать их тебе.       Панталоне проскальзывает кончиком языка по губам, хмыкнув, и наклоняется — ему не нужно, на самом деле, удерживать Дотторе, чтобы обхватить его пальцы губами, слизывая следы крови под ощущение прожигающего пристального взгляда на себе, и с тихим влажным звуком отпустить.       Подобная уступка — это уже что-то.