for your love

когда он видит ее впервые, мир блекнет до двух оттенков - чёрного и белого, а сердечко гулко ухает куда-то в район пяток. едва-едва остаётся под ногами лестница; шумный вздох гаснет в капельках краски, вечерней пыли и оседает на подушечках трясущихся пальцев. приторная энид прыгает вокруг неё, как заведённая игрушка, и поток неприкрытого раздражения из-под нахмуренных бровей горохом ударяется о расписанную стену рядом, когда глаза-бусинки исподлобья подозрительно примечают его. взгляд ее, цепкий и липкий, выловить сложно, а когда получается - всего на мгновения - он будто ловит кошмар, морозящий кожу и раздирающий на куски плоть, и продолжает смотреть. пустота - единственное, что замечает в ней. пустота - единственное, что сопровождает его. у ксавьера глаза щенячьи, нежность и теплота несметная на одного человека (человека?) направлены, зрачки всегда расширены полюбовно; он сам знает, что не должен вот так - смотреть, чувствовать, думать, но раз за разом с виляющим хвостиком возвращается к ней за хлёсткой пощёчиной. он пришёл к ней с побеждённо опущенной головой и волочащимся обузой поводком, а она и рада намотать кожаную ленту на кулак. намотать достаточно, чтобы он был рядом. не достаточно, чтобы он мог хоть единожды прикоснуться. видеть ее во снах, просыпаться с мыслью о ней и делать каждый вдох ради неё - как плотно сидеть на героине, только в сто крат глубже в себя. поэтому его ломает каждый раз как долбаного наркомана, когда она не с ним. но ничего с этим не делает. скалит кафельные зубки, срывается, ревнует до кипения в черепной коробке, но ничего с этим не делает. просто продолжает рассыпаться в нескончаемых извинениях, рисует ее портреты в тишине хмурых лесов и смотрит на неё с такой прозрачно-хрупкой верностью и обожанием, будто она - святая святых, его личная альма-матер, чертов ниспосланный ангел смерти. его глубоко личной смерти. он ненавидит, действительно ненавидит и, боже, ощущает праведный гнев каждым пером вглубь затолканной душонки, мечется цепной гончей в самом себе, мечтая выплыть из мазута по-вороньи чёрных глаз. молит отпустить, но ошейник давит сильнее, воздуха становится меньше, а трепет по-детски нарастает в геометрической прогрессии. беги от неё, ксавьер, спасайся скорее; вырви повод из рук бледных, нежных, не поддавайся на бездушные слова, потом только хуже будет. слышишь? он послушно встаёт на колени и заводит руки за голову. так ведь делают все хорошие мальчики, когда богиня правосудия обвиняет их в восьми зверских убийствах? так ведь? и это больно - до хрипоты и выбитых зубов больно - осознавать, что она может перерезать ему горло, замучить пытками, вырвать сердце, и с последним судорожным вздохом (ради неё) он извинится за кровь на идеально выглаженном чёрном платье. она имеет смелость прийти в блядскую тюрьму к его камере и заявить, что она лобызалась (лобызалась, блять, господи!) с этим придурком, пока он рвался в клетке два на два в диапазоне между слезной истерикой и душекрошащим безразличием. она имеет смелость прийти и попросить помощи. и хочется закричать о том, как он ее ненавидит и как она испортила ему жизнь; хочется плакать о том, как он умудрился отдать сердце тому, кому он настолько безразличен; хочется выгнать ее к чертям собачьим и не замечать пробивающийся сквозь покерфейс слабый свет сожаления. но сам знает, что за каждым его ‘пошла вон’, ‘уходи, я тебя прошу’, и ‘топай отсюда’ всегда неизменно будет скрываться одно скулящее ‘оставайся здесь, пока я ещё могу дышать’. и все равно простит. все равно придёт успокоить и сказать, что все будет хорошо. все равно будет оберегать и рьяно, до последней капли крови защищать, как хрупкую и жуткую мертвую голову на бледной ладони. все равно останется на поводке.