take away my indecision, turn into a permanent bruise.

энид вешается на paint it black, словно умышленно вшитой под анемичную кожу уэнсдей, обращающейся со смычком лучше грёбанного пабло казальса, воскрешённого кем-нибудь вроде торнхилл, одержимой одной лишь идеей. от перил коченеют локти — у уэнсдей, ладони — ледяные-обветренные — точно такие же. на ощупь проверишь — сломаешь парочку рёбер; сложишься пополам, локоть — острее топора энни уилкс — вспорет живот, выпотрошит органы, заражённые — словно клетки вич-инфицированных — привязанностью-влюблённостью. девочки, наматывающие выдержку себе на запястья, не плавятся-вспыхивают, как статуя крэкстоуна, утонувшая в подожённом бензине; энид сшита была из эмоций, и ей, пожалуй, простительно краснеть, как пацан в пубертате, когда с утра встаёт член, а мамочка лезет с поцелуями в лоб, пачкая мукой цветастую пижаму. энид прячет горящие щёки в рукавах свитера, впивающегося в поясницу, как дешёвая шерсть из масс-маркетов, из которой шьют водолазки с норвежским узором — их дарят на рождество вместе с буклетами лагерей, растягивая-раскатывая милая, это тебе. расширенные зрачки на бледном лице улыбаются — словно уэнсдей влю-би-лась, превратилась в девчонок, чьи видео мелькают в ленте тиктока с хэштэгами мойкраш. индифферентность-отчуждённость спадает со скул, к дёснам прилипших — прикоснуться, погладить бы языком, зализать-заживить все царапины-садины; энид решится когда-нибудь, кинет свой поцелуй вместо йоко устраивает вечеринку, мож сходишь? — уэнсдей стошнит — подношением-сувениром. энид шмыгает носом — чаще торчков, не слезающих с амфетамина, — и улыбается под взглядом стэнли кубрика до лопнувших уголков губ — кровь подбородок разрежет, уэнсдей потом сотрёт-слижет дистальной фалангой, выплёвывая — будто пережёванный trident, который она, наверняка, презирает — настоящая. — будешь таращиться на меня — глаза вытекут, — апатичность, застрявшая под ногтями-воротничками, полосует — глубже, чем когти монстра роуэна-юджина-кинботт — сахарное сердце энид. — я думала тебе нравятся маньяки, стоящие над кроватью, — сдирает зубами лак — пластина повредится-травмируется — ты чё, не смотрела нейл-блоггеров? — не из детских страшилок. унсдэй искрится-мерцает под самопальными витражами, будто чёртов кальцифер, облизывающий-обсасывающий кончики пальцев. энид мнётся-подрагивает — малышка, куда же делась твоя уверенность-прямолинейность-неудержимость? уэнсдей, небось, шутканёт про кинговского волка, вынуждная растягивать да бля ты серьёзно? и отхаркивать — как туберкулёзники — кровь в белые раковины — фразы про принятие себя. виолончель затыкается — энид бы простонать что-нибудь типа нууу наконец, отвернуться от одурелых пальцев, не рвущих струны только по воле случая, да цепляется за косички, будто утопленник за ноги-руки детишек, еле достающих до дна. энид сглатывает — слишком громко, натягивает рукава до костяшек и сдерживается, когда уэнсдей встаёт рядом — кожа пузырится от жара, как под июльским солнцем, пропахшим газировкой, песком и мятным yasso. от уэнсдей воняет дождём, могильным холодом и кошмарами, стоять с ней так — близко-вплотную — круче, чем пить пунш, разбавленный водкой — в голову ебнёт слабее, чем объятия, смешанные с кровью, грязью, слезами. — позволишь? целуется уэнсдей смело-уверенно — словно готовилась-волновалась-рассчитывала, изучала статьи в интернете с названиями типа «незабываемый первый поцелуй» — придётся признать, что ей нрааавится, как фетишистам мастурбировать на пытки в иране. энид обхватывает сухие ланиты нетерпеливо-порывчато — синяки плодами лиловыми растекутся по белизне; уэнсдей потом стебанёт-подъебнёт, насладится кровоподтёками и скажет что-нибудь вроде больше не делай так. энид с д е л а е т.