каждый вечер

блеклая лампочка мерцает, освещая небольшую кухоньку. единственный источник света в этой комнате, и тот подводит своими мутными бликами. поменять бы надо, но никто из парней не решается. за окном падает снег, а холод немного проникает сквозь старые оконные вставки. фонари на улице мелькают как лампочка на потолке, а прохожие толком не могут определить, где кончается нормальная глубина сугроба, надеясь никуда не провалиться. снег слегка блестит, Лёша сравнивает его с серыми глазами; иногда такими же глубокими, чистыми и сверкающими, а порой пустыми и холодными, словно лёд. собственный же разум он может сравнить лишь со слякотью; грязной, мерзкой, неприятной и серой. серой, прям как их пятиэтажный дом, такой же как и напротив, да и последующие за ним. всё здесь слишком серое, даже затянутое тучами небо не дает надежд на хороший день, пусть оно сейчас и темное. самое яркое что у них осталось — тусклая лампочка, и та уже держится на последнем входе, и пара пакетиков с порошком. серые и однотипные дни спасает только последнее, жизнь уже не кажется интересной, если в организм не попадает белое вещество, что заставляет хотя бы на немного ощутить краски этого гнусного мира. это началось давно, ещё только когда они начали жить в месте. сначала Лёша перечил парню, отговаривал, а после работы находит его неадекватное тело в ванной, с открытой холодной водой и упавшими тюбиками шампуней. сколько бы Семенюк не клялся завязать, зависимость развивалась в геометрической прогрессии, не давая молодым мозгам покоя. в том числе и Лёше. сколько бы не было скрытых истерик, слез и неуслышанных мольб о прекращении всего этого сомнительного веселья, на него смотрели лишь черные как бездна глаза, зрачки которых не реагировали даже на свет. он уже и не вспомнит, когда последний раз эти глаза смотрели на него так заворожённо, что сердце хотело волком выть. сейчас лишь темные пуговички, без жизни и надежды. парень проходит на кухню, шаркая по холодному линолеуму босыми ногами. слегка подрагивающие руки тянутся за стаканом, а после он наполняется водой из-под крана. привкус у неё странный, но это всяко быстрее, чем ставить чайник на плиту, а после ждать, пока кипяток остынет. Вова чувствует на себе тяжёлый взгляд голубых глаз, не выдерживает и всё-таки поворачивается к Лёше лицом. — что? — с хрипотой в голосе произносит Семенюк, а после даже немного пугается. глаза у старшего красные, привычный ухоженный внешний вид исчез, мешки под глазами стали виднее намного лучше. некогда ярко-голубые глаза стали темными, словно бездна в холодном океане — если нырнуть, то можно уже не думать о возможности выбраться. почему он не замечал этого раньше? — Лёш...? — голубые глаза смотрели будто в самую душу. — тебе не кажется, что мы слишком низко упали? — задает неоднозначный вопрос Губанов, после опуская взгляд на пол. вокруг была лишь грязь, убираться не было смысла, да и сил хватало лишь на то, чтобы подняться с кровати. Вова замолкает, лишь с какой-то печалью и горечью смотря на Лёшу. Семенюк уже давно понял, что не выберется из этого болота, как бы не хотел и не стремился. он словно птица, что сначала взлетает высоко в небо, надеясь на лучшую жизнь, но после в крылья попадают пара пуль и он снова падает, пробивая дно. полёты с каждым месяцем становятся всё хуже, уже не так высоко как раньше, а раны от выстрелов не затягиваются. и вот снова. на улице очередной вечер, а оба парня снова и снова садятся на кухне и начинают всё по новой. порошок рассыпается по ровной поверхности, после расфасовывается по линиям и проникает в дыхательные пути, уже даже не обжигая слизистую. никто из них уже не чувствует, что из приоткрытой форточки дует холодный ветер, настолько, что можно было продрогнуть в первые пару минут. нет ничего, кроме белого порошка под носом и мерцающей лампочки. они утонули ещё тогда, когда все вещи в доме, необходимые для жизни и используемые в обиходе, заменила очередная доза. все деньги уходили только на это. а ведь они хотели накопить хотя бы на съём квартиры получше, в хорошем районе. да, возможно пришлось бы работать в два раза больше, но всё было лишь под призмой «жить лучше». хотели построить нормальные отношения, после, может, общее будущее и хорошую совместную жизнь. но остатка хватало только на однушку, нормальная еда давно заменилась пустым чаем, или пакетиками с едой быстрого приготовления, если она вообще доходила до желудка, а не уходила в помойку или же в туалет. голова пустеет, тело расслабляется. наконец-то она не забита многочисленными криками и отголосками, что это конец, что хуже уже не будет. пользуясь моментом, они лишь наслаждаются спокойствием и вспышками. Губанов «просыпается» словно в кошмаре. глаза бегают по маленькой комнате, не понимая, где он вообще находится. свет очень редкий, еле удаётся что-то разобрать. пульсирующая боль в виске зовёт его в ванную, и он идет на поводу у болей и внутреннего голоса, что единственный остался в здравом уме. блёклый свет загорается, а одурманенный разум не воспринимает картину. на холодном кафеле лежит тело парня. бледная, почти серая кожа сливается с такого же цвета плиткой, губы приоткрыты словно в немом крике, синие веки прикрывают стеклянные глаза, а из крана продолжает литься вода. паника охватывает весь разум сразу, а играющие вещества лишь подогревают это чувство. мутный разум не может переварить увиденное, отказывается воспринимать. Губанов лишь падает на холодную плитку, тело резко слабеет, а в глазах потемнение. худая рука беспомощно тянется к руке Вовы, невольно прикладывая пальцы на линию пульса. не нащупав его, Лёша хочет лишь, чтобы наркотик отошёл быстрее, чтобы расслышать хотя бы слабое сердцебиение. но в гробовой тишине не слышно и его. выжатый организм перестал сопротивляться и бороться с токсином, полностью отдаваясь этому гиблому занятию и в конце концов принимая поражение. по впалой щеке скатывается слеза, а с уст срывается обречённый и беспомощный крик, больше подходящий на хрип. Лёша хочет ударить младшего по щеке, надеясь, что его больной и распадающийся на части разум в очередной раз бредит, что это всё отходняк и сон. но сил нет даже замахнуться, поэтому он лишь немного прикасается кончиками пальцев до щеки парня. кожа неприятная, ощущается вязкая липкость, а голубые глаза окончательно теряют хоть какой-то блеск, даже что был от порошка. голова, видимо под влиянием стресса, отключается. как бы Лёша хотел сейчас оказаться там, где и Вова, наверное, там очень спокойно и не так серо, как в этой квартире. осознание происходящего приходит резко, как и очередное пробуждение. куча мыслей гуляют в голове, но никаких действий не происходит. перед глазами резко мелькают воспоминания о том, как только всё начиналось, может, это лишь очередной бред. Губанов отчетливо видит перед собой Вову, такого живого, со сверкающими, большими глазами и такой счастливой улыбкой, которую он не видел очень давно. по щеке стекает ещё одна одинокая слеза, а Семенюк подходит ближе, ничего не говорит, а лишь берёт Лёшину руку, немного приподнимает. он кончиком пальца проводит по ней — от среднего пальца переходит на запястье. лёгкие прикосновения ощущаются немного болезненно, но Губанов не дёргается, лишь заворожённо наблюдает за движениями. когда кончик пальца переходит от локтевого сгиба до плеча, а после переходит на грудную клетку, Лёша чувствует кроющую боль, особенно когда его, казалось слегка, тыкают в районе сердца. — пошли со мной, Лёш, тут намного лучше, — силуэт становится немного мутнее, а глаза полностью белеют, в них нет даже зрачка. — мы дошли до того счастья, которое искали, пошли, — заманчиво произносит Вова, а Губанов сейчас бы отдал всё, чтобы видеть эту счастливую улыбку всегда на лице парня. Лёша поднимается с пола, беря младшего за руку. он немного оборачивается, видя на полу уже два мёртвых тела, что лежат практически в обнимку. парень слева уже не кричит, его бледные, почти синие губы походят на лёгкую улыбку, такую же, как и у парня справа. одно из тел истекает кровью, продолговатая линия от кончика пальца и до сердца сочилась темными сгустками, а второй перестал бороться и уснул вечным сном, в конце лишь тихо хрипя и захлебываять от собственной слюны, которой стало слишком много. Лёша немного омерзительно смотрит на эту картину, а после на Вову, совершенно другого, до погружения в чёрный омут. Губанов улыбается, а после замечает у младшего за спиной небольшие крылышки, словно как у птички, правда, некоторые пёрышки выглядели потрёпанно, а несколько из них прикрывали небольшую сквозную рану. Лёша кончиком пальцев аккуратно проходит по ране, чувствуя лишь тепло и нежность. — всё будет хорошо. теперь точно, — Семенюк немного грустно усмехается, а после заключает старшего в объятия. теперь, Лёшу не волнует ничего, кроме этого ангелочка с раненым крылышком, в объятиях которого приятнее, чем в самом мягком пледе.