to hold a heart, and desire a dream

Скарамучча проснулся, и, впервые за несколько месяцев, у него ничего не болело. Он не чувствовал себя так, пожалуй, целую вечность. Скарамучча вытянул руку вверх, сгибая пальцы и ощущая, как легко и безболезненно те двигались. Это чувство походило на то, как если бы он всю жизнь ходил с дополнительным грузом, тянувшим его вниз. Он привык к нему до такой степени, что считал это нормальным, а затем, избавившись от груза, наконец осознал, что все это время жизнь была какой-то… неправильной.        Здесь тихо. Где здесь? Скараммуча открыл глаза и наткнулся на звездное море. Над его головой был стеклянный купол, за которым простиралось прекрасное ночное небо. Ложь, — подумал он, — ложь, ложь, ложь. Этого было достаточно, чтобы вырваться из оцепенения и заставить себя сесть. Под ним была кровать. Последним, что было под Скарамуччей на его памяти, ну, пустота. О, верно. Скарамучча неудачно упал. В голове прокрутилось, как его оторвало из божественного сосуда ни что иное, как собственное отчаянное желание вернуть гнозис. Ему все равно не удалось. Он упал, словно марионетка, оторвавшаяся от нитей. Разум отключился уже в полете, не желая задерживаться в реальности, в которой он больше не был богом, ни секундой больше. Скарамучча потерял сознание до того, как упал на землю, и это стало ни чем иным, кроме как благословением. В момент падения все свелось к простому противопоставлению божественного и смертного. Скарамучча старался не вспоминать то чувство, когда понимаешь, что вот-вот умрешь, и закрываешь глаза, принимая свою судьбу. Конечно, если бы он был чем-то меньшим, чем есть сейчас, ему бы не удалось пережить это падение. И все же, одно чувство не покинуло его до сих пор. Нежелание быть собой, даже если это означало верную смерть. В такой момент сохранение собственной жизни казалось… далеко не главным. Странно, падение не оставило после себя ничего, что могло бы постоянно напоминать о себе, кроме воспоминаний. Ни царапин, ни вмятин на голове. Лишь ощущение тупой боли, но Скарамучча подозревал, что это было связано не только с физической травмой, но и с чем-то, над чем ему пока не хотелось задумываться. «Почему?» — подумал Скарамучча. — «Почему я здесь?» По какой-то причине его оставили в живых после поражения, и, почему-то, он сейчас здесь. Не на заседании в каком-нибудь сумерском суде, не в пыльном подземелье, не заточенный в цепи. В безопасности, на самой мягкой кровати, полностью отдохнувший в комнате, из которой просматривалось небо. Как бы Скараммуча ни пытался, он не мог понять, почему. — Ты проснулся. Появившаяся из ниоткуда Дендро Архонт стояла у изголовья кровати, но ее присутствие все же дало о себе знать изяществом, подобным проявлению звезд в момент исчезновения солнца. Скарамучча… замер. В нем не было того яростного гнева, который он ожидал испытать, столкнувшись с божеством, погубившим его; божеством, отобравшим его гнозис. «Это было мое сердце», — в голову приходит мысль. — «Возможно, несовершенное, но я был создан ради этого, а теперь его нет». Она смотрела на него яркими, словно луна над головой, глазами, и в такой момент ее трудно было ненавидеть. Скарамучча никогда не мог смотреть на детей с той враждебностью, с которой он смотрел на любого другого человека. Ему стоило бы напомнить себе, что это богиня, вырвавшая его сердце из груди так же, как Скарамучча пытался сделать это с ней сто шестьдесят восемь раз. Однако он был слишком слаб. В конце концов, никакие усилия не имели сейчас значения. Скарамучча проиграл. — Ты очень долго находился без сознания, — сказала Буэр. Она сжала пальцы, будто нервничала. — Ты… Ты хочешь что-нибудь съесть? Хочет ли он что-то съесть? Этого было достаточно, чтобы в Скарамучче вскипел гнев. Как инстинкт. Он реагировал так по привычке. Как она посмела задать ему такой вопрос, как посмела она предлагать что-то столь незначительное, когда отобрала все? — Хочу ли я что-то съесть? — Скараммуча недоверчиво усмехнулся. — Нет. Я хочу силу, что ты у меня украла, — я хочу вернуть свою цель. — Я хочу снова стать богом, — я хочу быть таким же значимым, как был, когда стал божеством. — Я хочу обратно мой гребанный гнозис, — это единственная причина всего моего существования, единственное напоминание о ней. — Так что нет, я, блять, не хочу есть, Буэр. Он прорычал ее имя, словно оно было ужасным оскорблением, но, несмотря на всю желчь в его голосе, казалось, это не вызывало у Буэр никакого ответного гнева. Это расстраивало. Столкнуться с таким спокойствием и терпением, будто у него больше не было преимущества и возможности обидеть словами. — Я ненавижу тебя, — сказал Скарамучча, и Буэр не выглядела удивленной. — Все в порядке, — ответила она. — Я понимаю, — конечно, она понимала. Скарамучча ждал, что Буэр сейчас скрестит свои маленькие ручки и скажет, что разделяет его чувства, потому что как она могла не возненавидеть его после всего содеянного? Но Дендро Архонт не сделала этого. Вместо этого она села на край кровати и задала еще один вопрос, будто предыдущий вовсе не был отвергнут. — Так, — поколебалась она, — как… Как ты себя чувствуешь? — Буэр подняла глаза, чтобы изучить выражение лица Скарамуччи. — Ты довольно сильно упал, — тихо сказала она. Да. Упал, потому что никто не поймал его. В некотором смысле он был рад этому. Скарамучча подумал, что чувствовал бы себя еще более виноватым, если бы те, к кому он был враждебен во всех отношениях, проявили к нему заботу, словно были его друзьями. Скарамучче давно надоели фальшивые забота и сочувствие. Предательство могло возникнуть только тогда, когда ты верил кому-то. По крайней мере, сейчас он знал, что не стоит обманываться подобными заблуждениями. Видя, что у него не было другого ответа, кроме свирепого взгляда, Буэр продолжила: — Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, — она застенчиво потерла затылок. — Я недостаточно хорошо разбираюсь в целительстве, особенно когда речь идет о таком уникальном организме, как у тебя. Я посоветовалась, с кем могла, и изучила то, что удалось найти, желая, чтобы это тебе помогло, — Буэр с надеждой посмотрела на него. — У меня получилось? Она исцелила его? Зачем? Уму непостижимо. Судя по всему, это было непросто. Не хватило просто щелкнуть пальцами и позволить божественной силе сделать всю работу. Пришлось учиться. Она зашла так далеко, ради чего? Для него? Почему? Она сказала «исцеление», не «починка». Будто бы он был настоящим человеком в ее глазах, не механическим телом с человеческой оболочкой. — Почему я здесь? — все, что спросил Скарамучча вместо множества других сомнений. — Так я могла наблюдать за твоим восстановлением, — она говорила так, будто это было в порядке вещей, — и я бы хотела, чтобы ты оставался здесь, по крайней мере, до полного выздоровления. Он бы хотел сказать, что это не гребанная причина. Зачем вообще наблюдать за его выздоровлением? Почему богиня опустилась до такого, почему была так добра? Вместо этих вопросов вылетело обвинение: — Что ты сделала с моим… — Твоим Глазом Порчи? — раздражало то, как она, каким-то образом, уже знала, о чем ее хотят спросить. — Я держу его в другом месте для сохранности. Для сохранности? Просто смешно. Очевидно, это просто способ описать, как бы они удаляли ему когти, если бы он был злым котом. Это не имеет значения, Скарамучча был опасен даже без Глаза Порчи, так что… — Похоже, он каким-то образом истощал твою жизненную энергию, — неожиданно продолжила Буэр. — Это мешало твоему восстановлению. Скараммуча замолчал. Он был осведомлен о пагубном влиянии Глаза Порчи, но это не мешало использовать или носить его с гордостью с момента получения от Царицы. Фактически, он занимался самообманом, потому что, если у него не могло быть Глаза Бога, то, по крайней мере, у Скарамуччи все еще оставалась связь с божеством, вызванная подражанием Глазу Бога. Он знал, что этого было недостаточно, не было замены тому, в чем он нуждался, и вокруг чего вращалось все его существование. — Ты думаешь, я просто поверю в то, что ты… делаешь это все без скрытых мотивов? — Скарамучча не сказал, что она помогала, потому что это бы предполагало то, что он в ней нуждался, а Скарамучча никогда в жизни ни в ком не нуждался. — Ты хочешь сказать, что не злишься на меня? О боже, какое благословение для Сумеру, что у них есть такой доброжелательный Архонт, как ты, — сыронизировал он. — Простить ложного бога, одно лишь существование которого причинило столько проблем в твоих владениях? — Нет, — ответила Буэр, и, по правде говоря, ее честность застала врасплох. — Я еще не простила тебя, — созналась она. — Когда я думаю о том, сколько страданий было причинено моему народу в погоне за твоей божественностью, во мне просыпается желание мести, которое я не в состоянии подавить, — Буэр взглянула на него без уважения и сострадания. — Ты думаешь, я поступаю бессмысленно, Сказитель? Считаешь меня бесчувственной или, может, несправедливой? Он понимал, что это был искренний вопрос. Спросить у объекта своего гнева, считал ли он этот самый гнев заслуженным. Архонт у Сумеру, мягко говоря, был странным. Так выражалось ее милосердие? Она выносила приговор подобным образом, потому что надеялась, что Сказитель попытался бы оправдаться и определенно сделал это неудачно, чтобы Архонт имела полное право его ненавидеть? — Давай, злись на меня, — на лице Скарамуччи появилась заученная ухмылка. Как он мог оправдываться за то, что сделал? — Я поступил так, как должен был. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Ее ответ оказался неожиданным. — Но я тебя не ненавижу, — искренне удивилась Буэр, словно такая мысль никогда не приходила ей в голову. — Я злюсь на то, что ты сделал, но, что касается твоей личности, — она наклонила голову вбок, — я не вижу смысла злиться на нее. Скарамучча скривил лицо. Должна ли она была сохранять видимость святости? Притворяться, что у нее не было неприязни к тому, кто пытался вырвать ее гнозис прямо из груди; к фальшивому богу, из-за которого пострадал ее народ. — Я не верю в то, что ты плохой человек, Сказитель, — боже мой, казалось, это был первый раз, когда кто-то произносил такую вещь. — Я видела твое прошлое и твои мечты. Плохой человек не стал бы… — Ты видела мои сны, — как можно спокойнее сказал он, пытаясь подавить дрожь в голосе. Рядом с гневом внутри нарастало чувство невыносимой тревоги, будто душа Скарамуччи уже была полностью обнажена перед Буэр. Но в ее взгляде не было осуждения. Только уверенность. — Я видела лишь некоторые, — уточнила она, — не все. Однако этого было достаточно, чтобы представить, кто ты на самом деле. Нахуй это, подумал Скарамучча, потому что он ненавидел тот факт, что, похоже, Буэр знала его лучше, чем он сам. Тем не менее, даже владея такой информацией, она… почему-то, до сих пор стояла здесь. Буэр знала, каков он в глубине души, кто он и на что способен. По какой-то причине она решила остаться. — Ты знаешь? — тихо спросила она, прерывая его мысли. — Ты плачешь во сне. Хах. — Все равно, — ответил он. Да, потому что Скарамучча не мог не знать причину, по которой его бросили, посчитав слишком хрупким. — Твои сны… хаотичны, — сказала Буэр и поджала губы. — Тебе часто снятся тревожащие кошмары. Было бы очень сложно отдохнуть, если бы я не вмешалась. «Вот как, — подумал он. Значит, она направляла его в течение продолжительного сна. — Видимо по этой причине мне впервые не снились кошмары». — Твои сны, — начала было Буэр, — то, что я увидела… — Погоди, — Скарамучча больше не мог терпеть чувство уязвимости, связанное с необходимостью обсуждать такие вещи, поэтому сменил тему. — Что… Что это за хрень, — он поднял одну из многих странных вещиц с кровати. По-видимому, он спал среди них. — Ой, — атмосфера в комнате мгновенно изменилась, и Буэр довольно кивнула самой себе. — Это мягкие игрушки в виде Аранар. Их очень любят дети в Сумеру, я подумала, что ты тоже их оценишь. Он моргнул несколько раз. Она… издевается? — Так что, они тебе нравятся? — Буэр посмотрела на Скарамуччу без насмешки, в ее взгляде теплилось нечто, похожее на надежду. Она почти засияла, погладив одну из игрушек. — У них милые шляпки, очень похожие на твою. У Скарамуччи не нашлось слов, чтобы ответить. Только непонимающий взгляд. Буэр погладила его по плечу. — Ты так сильно устал? Возможно, тебе нужно дольше спать. Я вернусь завтра, — сказала она. — Отдохни, хорошо? «Какого хуя? — подумал Скарамучча. — Какого хуя?!» Он абсолютно точно не проснется в обнимку с одной из дурацких мягких игрушек на следующее утро. Он точно ничего об этом не знает и убьет любого, кто будет настаивать на обратном и, тем более, видел это своими глазами.

***

Буэр вернулась, как и обещала. Фактически, ее визиты стали повседневным явлением. Она приносила маленькие подарки в виде угощений, привезенных из города. — Мне нравится бродить по улицам Сумеру, — сказала она. — Мне не удавалось сделать это ранее, по крайней мере, не в своем теле. Ах, да. Даже находясь в изоляции в храме долгие годы, она смогла обрести частичную свободу, используя тело Катерины. В отличие от Сказителя, эта марионетка была любима архонтом. — Сладости кафбих, — объяснила Буэр, протянув коробочку. — Дети их очень любят. Скарамучча принял сладости молча, пытаясь делать вид, что ему это не слишком нравилось. Каждый свой визит Буэр разговаривала с ним. Сначала это были лишь монологи с ее стороны, потому что Скарамучча упорно молчал, отказываясь произнести хоть слово, но со временем начал принимать участие в разговоре. Не слишком значимое, но это были, по крайней мере, язвительные фразы, которые воспринимались спокойно. Казалось, у Буэр в запасе было бесконечное терпение. Как печально. Было и несколько истин, с которыми пришлось столкнуться из-за ее вопросов. Чего он действительно хотел? Был ли он по-настоящему счастлив, имея гнозис? Сложно выплевывать гневные слова, когда рот занят конфетами. Скарамучча начал подозревать, что все угощения были частью злого умысла, направленного на то, чтобы заставить его молчать или, может быть, располнеть. Последнее казалось забавным, с учетом, что кукольное тело оставалось неизменным на протяжении веков. Однажды Буэр принесла еду из Инадзумы. Вкус был… ностальгическим. Он недоумевал, как ей удалось принести блюдо в свежем виде, проделав огромный путь даже через Сумеру. Когда Скарамучча спросил об этом, оказалось, что все было приготовлено ею собственноручно. Еда во рту внезапно стала кислой на вкус, удивительно похожей на чувство вины. — Буэр… — Нахида, — поправили его, вдавливая имя в ладони легким сжатием руки. — …Нахида, — неохотно произнес Сказитель, и Архонт улыбнулась так ярко, словно ее только что подкупили. — Как бы ты хотел, чтобы я тебя называла? Он замолчал, потому что не знал. Больше не Предвестник, не Сказитель. Он больше не Сёки но Ками, бог, получивший шанс, но не сумевший его сохранить. Кто он теперь, кроме как не марионетка с дырой в груди на месте гнозиса. Марионетка без цели? — Куникудзуси, — имя, данное самому себе много веков назад, ощущалось словно яд на языке, но он все равно заставил себя попробовать новую реальность на вкус, потому что это все, что осталось. Жалкая маленькая марионетка по имени Куникудзуси. Он не ожидал, что Нахида нахмурит брови и посмотрит со сложным выражением лица. — Куникудзуси? — повторила она. — Это… Это действительно то, чего ты хочешь? — Что? Нахида замялась, прежде чем продолжить: — Ты ведь уже не считаешь себя Куникудзуси? Теперь нет. И на мгновение ее проницательность показалась пугающе настоящей и навязчивой. «Куникудзуси» принял эту уязвимость с осторожностью, но в то же время… Испытал облегчение. Его видели насквозь и вслух озвучивали истинные чувства, в которых не пришлось признаваться самому. У него было много имен за всю жизнь. Первое имя для новорожденного уже давно забыто, слишком невинное, слишком хрупкое. Следующее — Куникудзуси. Тот, кто скитался по миру и оставлял после себя лишь разрушения. Жалкая марионетка, очерненная злобой и ненавистью. А что было после? Царица пожаловала ему титул и другое имя, под которым Скарамучча прожил большую часть своей жизни. Это была роль, у которой имелась цель. Он был значимым, сильным. Ничего из этого не было тем, в чем Скарамучча нуждался, и ничего из этого не хватало, чтобы заполнить пустоту, сформированную гнозисом. Однако, именно это позволило ему встать на путь божественности, не так ли? Это имя. Переходная фаза. Имя, связанное с тем, кто никогда не был ни богом, ни смертным. Не маленький и гадкий Куникудзуси, но и не бог, которым он не сможет стать, обреченный быть вечно неполноценным в своих воспоминаниях. — Просто зови меня Скарамуччей, — сказал он, и ответ показался не идеальным, но это имя жило между неполноценностью Куникудзуси и славой Сёки но Ками. Этого имени… было достаточно. Нахида кивнула, будто поняла, к какому компромиссу пришел Скарамучча. Это имя пока не принадлежало ему. Оно не представляло из себя то, каким его хотелось видеть, но на некоторое время и так сойдет.

***

Скарамучче снились кошмары, когда Нахиды не было рядом. Раньше он считал это в порядке вещей, видеть их каждую ночь, но, узнав, что такое спокойный сон, ему не хотелось возвращаться в былые времена. Этой ночью он выглядел так же, как в момент столкновения со своим первым предательством, когда единственная семья отказалась от него. Скарамучча находился в теле юноши, но его внешний вид оставался одинаковым несколько веков подряд. Во многих отношениях он чувствовал, что вся его жизнь застопорилась в Сансаре борьбы. Нужно было бороться за силу, за обретение цели. Он не мог двигаться вперед, по большей части, из-за собственной неполноценности. Многовековое существование попало в ловушку в теле мальчика. Во сне он не спал, когда она его бросила. В этот момент он еще не был Скарамуччей. Новорожденный с другим именем, которое уже не получалось вспомнить. Он бодрствовал и когда она оставила на полу в Павильоне «Сяккэи». Он не спал, когда она развернулась, чтобы уйти. Скарамучча бодрствовал, но был беспомощен в парализованном теле марионетки. Он не мог остановить ее, все что оставалось — только наблюдать за ее уходом. Скарамучча не спал во сне, и это походило на медленную пытку, которая закончилась, когда он, наконец, проснулся в реальном мире. — Я устал от снов, — сообщил Скарамучча Нахиде во время очередного визита. — Ты богиня снов, не так ли? Почему бы тебе не доказать свою силу и не избавить меня от этих убогих вещей? Нахида покачала головой: — Сон — это благословение, — был весь ее ответ, и Скарамучче хотелось назвать ее дурой за отказ от своих обязанностей. Он думал поспорить, потому что с такими снами, как у него, это не так. Однако Нахида, колеблясь, предложила ему другой вариант. — Ты можешь это сделать? — спросил он. — Чтобы мне снились хорошие сны? — Я не могу создать для тебя сон, — сказала она. — Я могу посадить семя, которое направит сны в нужное русло, но их значение уже существует в твоем подсознании. Это влияние твоих желаний и потребностей. Ты сам создаешь то, что видишь во сне. — Сделай это, — попросил он, потому что было любопытно. Потому что он никогда раньше не видел хороших снов. Нахида приложила палец к его лбу, и Скарамучча упал, засыпая до того, как его тело соприкоснулось с простынями. «Покажи мне, Скарамучча, — ее голос эхом раздался в подсознании, — что тебе снится?» Он стоял на цветочном поле. Лепестки сакуры были подхвачены ветром, и один из них застрял у Скарамуччи в волосах. Он потянулся за ним, и почувствовал шелк на кончиках пальцев. Он вдруг увидел ее вдали. Помимо него здесь была женщина с длинными фиолетовыми волосами такого же цвета, как у него. Его сердце замерло. — Мама, — осмелился окликнуть ее Скарамучча, и женщина посмотрела в его сторону, потому что он был достоин хотя бы одного ее взгляда, пусть даже в такой реальности. — Куникудзуси, — произнесла она, и их взгляды встретились. На мгновение Скарамуччу поразило их сходство, он был удивлен тому, каково это, видеть свое отражение в ее глазах, быть замеченным. Ему не пришлось двигаться, потому что она первая пошла к нему навстречу. — Я скучала по тебе, — сказали Скарамучче. — Ты скучала по мне? — еле слышно повторил он, боясь в это поверить. — Ты… Ты меня бросила. — Да, — она нежно коснулась его щеки теплой рукой, — и я сожалею об этом каждый день. Я вернулась за тобой, — сказала она, — но тебя там уже не было. Она заключила его в объятия, и сердце Скарамуччи остановилось, когда он потянулся обнять ее в ответ. Если схватить ее крепко, будет ли этого достаточно, чтобы она осталась? Он не хотел отпускать ее, обнимая так, словно никогда не выпустит. Объятия казались такими теплыми, что он мог бы в них заснуть. Так приятно и тепло, что почти больно. Скарамучча никогда не чувствовал от нее таких нежных прикосновений. Он не мог это вынести. — …Останови это, — прошептал Скарамучча без сил, будто заранее не хотел, чтобы этот прекрасный сон закончился. Но Скарамучче надоело обманывать себя, мучить иллюзиями того, что он никогда не получит. Как жалко с его стороны радоваться тому, что можно найти только во сне. Сон продолжался, и Скарамучча просил настойчивее: — Останови это, Нахида, — прохрипел он, — пожалуйста. Кажется, Архонт почувствовала его отчаяние, откуда бы ни наблюдала. Нахида освободила его. Нити сна быстро распутались, а затем Скарамучча упал пустоту своего сознания и оказался в постели. Часть его продолжала отказываться от пробуждения. Даже в реальном мире Скарамучче казалось, что он еще чувствовал материнскую ладонь на своей щеке, но потом понял, что ошибся. Это были его слезы. — Скарамучча, — Нахида произнесла его имя с такой печалью в голосе, что было даже удивительно, как она сама еще не заплакала. Ее маленькие руки сжали его в попытке утешить. — Прости меня, прости, — она дрожала. — Я не знала, что это причинит тебе такую боль. Он тоже не знал. Скарамучча ненавидел себя за то, что плакал перед ребенком, будто бы он сам не был одним из них. Он ненавидел свою слабость. Боль инстинктивно подавилась и затонула в стыде. И вот уже другая эмоция встала на его защиту. — Почему? — Скарамуччу пробила дрожь. — Почему ты показала мне этот идиотизм? — Прости меня, Скарамучча, — Нахида покачала головой. — Я говорила тебе, что не могу контролировать твои сны. Ты сам создаешь, то… — Чушь, — перебил он, не желая слушать, что она хотела сказать. Теперь Скарамучча не мог контролировать себя, и обвинения начали вылезать на поверхность, даже если он знал, что они были необоснованны. — Ты… Ты знала о моем прошлом. Ты копалась в моих воспоминаниях, чтобы использовать их и причинить мне боль? — Зачем мне это делать? — глаза Нахиды были полны грусти, она затрясла головой и поднесла руку к груди, будто в клятве. — Я бы никогда не сделала такой жестокой вещи. Я чувствовала твою боль, будто это была моя собственная, — она тяжело сглотнула. — Ты и я… Кажется, мы оба не были желанными с самого рождения. Скарамучча проигнорировал последние слова, потому что ему было противно чувство, когда кто-то другой мог подтвердить, что тот был нежеланным до такой степени, что его отбросили, как неудачный эксперимент. — «Ты и я»? — резко повторил Скарамучча. — А кто сказал, что здесь место «тебе и мне»? — Что?.. Я… — Нахида выглядела невозможно потерянной. — Я думала, мы продвинулись, — ее руки задрожали от волнения. — Разве… мы не стали друзьями? — Именно это и гребаная проблема! — вскрикнул он. — Тебе еще не надоело играть? Воображать из себя святую? Играть роль всепрощающего друга для врага? Я пытался погубить тебя, вырвать гнозис из груди сто шестьдесят восемь раз. Так почему ты продолжаешь «дружить» со мной? — почему ты не можешь быть такой же паршивой, мстительной и слабой, как я? — Потому что я понимаю, — прошептала Нахида. — В наших жизнях столько сходства, разве ты не видишь? Разве нет… Разве нет той связи, которую можно найти в общих невзгодах? — Мне все равно, какие сходства между нами ты себе напредставляла, — огрызнулся Скарамучча. — Я не такой, как ты, — Я жалкий и слабый. — Я принадлежу себе, Нахида, — я одинок, — я не гребаная марионетка для твоего эксперимента! Нахида побледнела. — Скарамучча… Но его было не остановить. Скарамучча почти сошел с ума от зависти. — Я был создан в качестве опытного образца, — прошипел он, — но провалился даже в этом. А ты… Тебе не нужно было делать ничего, кроме как родиться. Его голос стал выше из-за сжатых от гнева легких. — Ты родилась божеством, — прорычал он, — а я всю свою жизнь боролся за этот шанс. А когда он появился, ты… забрала его у меня. Это она лишила его божественности. Она, Путешественник и их друзья — весь народ Сумеру лишил его цели. Конечно, Скарамучча осознавал, почему они так поступили, но это не меняло его решений. Сильные захватывали власть и место в этом мире, чтобы выбросить слабых, словно кучку мусора. Скарамучу отвергали слишком много раз. Он жил ради себя, потому что только так можно было выжить. «Я так старался, — думал Скарамучча, — достичь своего предназначения, в то время, когда весь мир пытался лишить меня его. Как все дошло до этого?» — почему судьба не дала ему достичь такой простой мечты — Так скажи мне, чего ты хочешь достичь? Ты так отчаянно нуждаешься в признании, что опустилась до того, чтобы унижаться передо мной? Думаешь, я смогу тебя понять? — Скарамучча ухмыльнулся. — Ты… С чего ты вообще взяла, что можешь понять мою боль? — Нахида вздрогнула, но он продолжил. — В отличие от меня, божественность была дарована тебе с рождения, и ты пять столетий растрачивала ее в гребанном подвешенном состоянии в храме Сурастаны. Склонила голову перед простыми смертными из-за собственной слабости. Ты не могла сделать то, что от тебя требовалось. Я ошибаюсь, Нахида? Молчание. Выговорившись, Скарамучча почувствовал, как его гнев сдулся, словно лопнувший воздушный шар. Внезапно его язык стал таким тяжелым, будто все, что было сказано, оказалось слишком ядовитым даже для него. Холод от тишины в комнате пробирал до костей. — Скарамучча, — снова прошептала Нахида, но в этот раз ее глаза покраснели, а голос задрожал. Это должно было заставить его чувствовать себя сильным, но, почему-то, не делало этого. Скарамучча вдруг понял, что пересек черту и в тот же момент почувствовал укол сожаления. «Сделай мне больно, — мысленно умолял он. — Сделай мне больно, чтобы я перестал чувствовать себя таким виноватым. Сделай мне больно, чтобы не я один был виноват». Но Дендро Архонт никогда не делала кому-то больно, даже когда защищала себя. Скарамучча знал, что она была тем, кто сталкивается с болью, и это делало его таким несчастным. Если она не хотела мстить, значит, тоже собиралась уйти? Определенно. — Ты так жесток, Скарамучча, — пробормотала Нахида и растворилась в листопаде. Вот как, значит, она не могла ни минутой больше находиться рядом с ним, поэтому решила уйти навсегда. В отличие от того, что было раньше, в этот раз, посчитал он, падая на кровать, его бросили заслуженно.                      Тем не менее, Скарамучча удивился, увидев Нахиду на следующий день. Она пришла не за тем, чтобы отомстить, а попытаться поговорить. Архонт протянула ему оливковую ветвь, образ примирения. — Скарамучча, — начала она, — давай поговорим о вчерашнем. Он… Архонты всевышние, он так радовался тому, что она вернулась, что был согласен на все. — Ты сказал, что мы недостаточно друг друга понимаем, — сказала Нахида, — поэтому нам нужно поговорить, Скарамучча, — она остановила на нем свой взгляд. — Давай научимся этому.                      Каким-то образом, Нахида действительно заставила его говорить. Как только Скарамучча начал, его было трудно остановить. Никогда раньше он не сталкивался ни с чем подобным. У него не было кого-то, кому можно довериться, не было друзей. Скарамучча вывалил все свои мысли. Он не хотел делиться своими чувствами, потому что это сделало бы его слишком… уязвимым. По крайней мере, сейчас он не был готов. Скарамучча говорил о своей матери. Может быть, тоже будучи Архонтом, Нахида могла понять то, чего он не мог. — Ей стоило просто убить меня. Наверное, она не хотела тратить на это усилия, — горько усмехнулся Скарамучча. Видимо, его существование было настолько незначительным, что его не нужно было ни убивать, ни удерживать возле себя. Он родился на пограничье и был вынужден находиться там всю жизнь. Жизнь, в которой и хорошие сны, и кошмары казались пыткой, в которой Скарамучча не был богом, но и не мог умереть. — Вероятно, — тихо сказала Нахида, — она не могла заставить себя это сделать. Скарамучча моргнул. Он никогда не думал об этом раньше, и это дало ему пугающую надежду. Такую же пугающую, как когда Нахида ушла от него. — Нахида, — Скарамучча сглотнул. — То, что я вчера сказал… — в горле застряло что-то, похожее на извинение, но он был не готов сказать кому-либо такие стыдные слова. — Все хорошо, — сказала она, будто понимая его намерения. — Тебе было больно, поэтому ты сказал это в порыве. Я не виню тебя… Ты не мог отреагировать иначе. «А что насчет тебя? — Скарамучча отвел глаза, не имея сил встречаться с Нахидой взглядами. — Почему ты никогда не делала так же?» «Разве тебе тоже не было больно?»

***

Однажды к нему пришел посетитель. Не Нахида. — Я Аль-Хайтам, — сказал мужчина. — И все? — это правда все, что он мог сказать, когда сыграл такую важную роль в организации поражения Скарамуччи? — М? — Аль-Хайтам начал обдумывать его вопрос. — Что еще ты хочешь от меня услышать? Могу представиться, как секретарь или выпускник Хараватата. Или, может, — он усмехнулся собственным мыслям, — сумасшедший из академии, чему многие верят, — сумасшедший. Это слово было знакомо Скарамучче, поскольку он слышал его в свой адрес сотни раз. — А кто ты? — спросил Аль-Хайтам, будто до сих пор не знал. Мужчина смотрел на него так, будто этот вопрос был неким испытанием, которое должно было раскрыть не только имя, но и что-то еще, о чем Скарамучча не знал. — Скарамучча, — ответил он, прищурив глаза. — Разве ты должен быть здесь? Мне так не кажется. — Я хотел посмотреть на результаты их усилий, — сказал Аль-Хайтам, не объясняя, кого он имел в виду. — Ты выглядишь неплохо, так что, думаю, союз гениев оказался эффективен для твоего исцеления. Значит, одной из них точно была Нахида. Скарамучча еще не знает, кем были другие люди, но ему было странно думать о том, что кто-то еще соизволил помочь ему, кроме милосердной и терпеливой Нахиды. — Что ж, — начал Скарамучча, — раз уж твое любопытство удовлетворено, ты можешь уходить. — Да, — соглашается Аль-Хайтам. — Однако одно из многих. — Очевидно, ты не по адресу, — ухмыльнулся Скарамучча. — С чего ты взял, что здесь тебе дадут ответы? Может, ты не знаешь, но я не подопытный. — Подопытный, — из всего сказанного Аль-Хайтам решил проанализировать только это слово? — Так ты о себе думаешь? Скарамучча сжимает кулаки в гневе, потому что все его попытки заставить Аль-Хайтама исчезнуть привели только к тому, что тот устроил сеанс самоанализа. — И что с того? Ты здесь, чтобы проявить свою жалость и доказать обратное? — Смехотворно. Видимо, ты здесь, чтобы выяснить мои слабости и осудить меня, загнав в жалкое состояние. Во взгляде Аль-Хайтама не было ни капли осуждения, только объективность. — Нет, — поправил он, — я здесь только чтобы наблюдать и изучать. — Изучать? — недоверчиво повторил Скарамучча, прежде чем горько рассмеяться. — Что изучать? Падшего ложного бога, которого ты помог уничтожить? Или, может, ты хочешь найти, над чем поиздеваться? — его глаза сверкнули в нежелании быть высмеянным. — Действительно, секретарь, блестящая месть тому, кто принес столько ярости и страданий. — Ярости? — Аль-Хайтам наклонил голову. — Ты ошибаешься. Не вижу причин, из-за которых я должен быть в ярости, — сказал он, будто Скарамучча стал божеством не ценой чужих страданий. — Ярость — бесполезная эмоция, как минимум для кого-то, вроде меня. Она искажает реальность и снижает степень объективности. Я здесь, чтобы наблюдать, — повторил Аль-Хайтам, — а не выносить приговор. Звучало правдоподобно. Аль-Хайтам не выглядел, как человек, державший на него обиду. То, как он смотрел, на Скарамуччу действительно предполагало странную форму доброты и отсутствие осуждения. Аль-Хайтам не выглядел обиженным, но и благосклонности не проявлял. Что-то в его взгляде выражало честность, словно Скарамуччу видели таким, каким он был сейчас, без учета его прошлого. Люди в Сумеру были очень странными, думалось Скарамучче. Сначала Нахида со своим невероятным терпением, а теперь Аль-Хайтам с… чем бы то ни было. Что-то внутри Скарамуччи восхищено вниманием этого смертного. Оно чувствовалось таким же лестным, как внимание Хайпасии, не было ни капли унижения. Аль-Хайтам, судя по всему, хотел изучить не простую марионетку, что делали Дотторе и мудрецы, а необычную личность. Будто Аль-Хайтаму был интересен человек, а не участник эксперимента, которым Скараммуча стал без своего ведома. — Что… — Скарамучча сглотнул, не в силах поверить в то, что собирался сказать. — Что ты хочешь знать?               Сегодня Аль-Хайтам хотел понять стремление Скарамуччи к гнозису. Однако как это мог понять простой смертный? Как мог тот, кто имел сердце с самого рождения, понять отчаяние жизни, в которой этого сердца не было? Но это был Аль-Хайтам, так что Скарамучча в любом случае бы все ему рассказал. — Понятно, — видимо, это был стандартный ответ Аль-Хайтама в сочетании с кивком головы и задумчивым лицом, — как интересно. Понятно. А что ему понятно? Какие выводы он сделал? Скарамучча не понимает, какие откровения выявил этот человек в своих непостижимых мозгах со своими многозначительными выражениями. — И что ты думаешь по этому поводу? — добавил Скарамучча в конце рассуждений собеседника. Когда Аль-Хайтам не ответил сразу, Скарамучча быстро поправил свои слова, потому что резкие слова менее неприятны, когда их ожидаешь. — Это жалко, так ведь? — засмеялся он. — Думаешь, я дурак, раз зашел так далеко ради чего-то столь простого, как шахматная фигура? — Шахматная фигура? — начал размышлять Аль-Хайтам. — Если бы это было только шахматной фигурой, то, возможно, не было бы необоснованным. Однако гнозис был для тебя чем-то большим, верно? Скарамучча засомневался, вдруг вспомнив о том, каково было наконец схватить то, о чем он мечтал веками. Сердце, которое он должен был использовать в качестве недостающего кусочка пазла. И сколько… Сколько пустоты он ощущал внутри, несмотря на гнозис в его груди. Скитаясь по миру с дырой внутри еще до того, как стать Куникудзуси, он наблюдал за смертными с разными сердцами: добрыми, великодушными, целомудренными, — Скарамучча хотел одно из них. «Чего еще не хватает?» — думал он, держа гнозис на ладони. Разве это не было тем самым сердцем, о котором тот мечтал всю жизнь? — Можно ли винить птицу в желании взлететь в небо, или прилив в том, что он хочет достичь берега? — продолжил Аль-Хайтам, не подозревая о внутреннем хаосе Скарамуччи. — Ты действовал в соответствии с инстинктами, навязанными тебе сутью собственного существования. — Это было мое предназначение, — слабо согласился Скарамучча, несмотря на то, что он до сих пор не мог смириться с тем, что это стало главным предательством в его жизни. — Гнозис. — Верно. Так что, когда его у тебя забрали, — Аль-Хайтам наклонил голову, — разве ты не стал свободным?

***

— Погоди, храм, о котором ты упоминал. Расскажи мне больше. Аль-Хайтам пришел снова. На следующий день, на последующий и так далее. Кроме Нахиды, теперь у Скарамуччи был еще один человек, навещавший его. По какой-то невероятной причине он стал интересен Аль-Хайтаму. — Тебе больше нечем заняться? — усмехнулся Скарамучча, увидев, что мужчина снова вернулся сюда. — В Сумеру есть много источников знаний, — просто ответил Аль-Хайтам. — Так уж получилось, что ты можешь предложить гораздо больше интригующей информации, чем я мог бы ожидать от других. Редко кто действительно считал его ценной компанией, поэтому Скарамучча общался с Аль-Хайтамом больше, надеясь, что так тот никогда от него не устанет и не бросит. Это могло бы показаться жалким, но у Скарамуччи был многовековой опыт и склад мировых секретов, которыми он мог поделиться, так что Скарамучча был уверен, что пока у него было достаточно информации, чтобы сохранять интригу для Аль-Хайтама ближайшее время. Тем не менее, сложно было понять, нравилось ли Аль-Хайтаму то, чем собирался поделиться Скарамучча, нравился ли ему сам Скарамучча? Почему-то, возникало ощущение, что эти вещи не так уж и отличались, если речь шла об Аль-Хайтаме. Однажды Скарамучча проснулся и увидел, что Аль-Хайтам сидел на полу у кровати и читал книгу. Очевидно, он был здесь какое-то время в качестве молчаливой компании и даже не разбудил Скарамуччу, чтобы поделиться с ним новой информацией. Странным образом это вселяло в Скарамуччу… надежду. Будто бы их отношения были нечто большим, чем сделкой, как он думал. Жалкий, подумал он. Жалкий дурак, надеявшийся на что-то подобное. — Небо и звезды… — говорит Скарамучча вместо этого. — Гигантский обман. Ложь. Эти слова не вызвали в нем прежнего чувства превосходства, вызванного исключительным знанием, о котором не было известно другим. Знание осталось прежним, видимо, изменился сам Скарамучча и его отношения с другими людьми. По этой причине он поделился этим с Аль-Хайтамом. Может быть, если кто-то из смертных и был достоин знать правду об этом мире, то… вероятно, это должен был быть он. Человек с невероятным умом и неумолимым любопытством. — Это так? — лицо Аль-Хайтама сохраняло спокойствие, но в глазах сияла заинтересованность. — Тогда расскажи мне больше о том, что ты знаешь о небе Тейвата.

***

— Что ты думаешь об Аль-Хайтаме? — спросила его Нахида. — Кажется, вы проводите много времени вместе. Я рада. — Он… — замялся Скарамучча, — он не ужасен. Он не очень хорошо понимает, как определить их нынешние отношения. Возможно, если бы Скарамучча разрешил себе быть снисходительным, слово «уютный» стало бы максимально приближенным к описанию их взаимодействия. Обмен знаниями и компания друг друга шла им обоим на пользу. — А что насчет тебя? — в конце концов, именно Нахида пустила Аль-Хайтама в это место. Скарамучча не совсем понимал, почему из всех смертных она выбрала именно его, но мужчина явно занимал особое место в сердце Нахиды. — У меня с Аль-Хайтамом есть… общая история, — ее слова предполагали нечто сложнее таких простых слов. Нахида сделала паузу. — Он также… друг человека, который помог мне найти способ исцелить тебя. У него огромный опыт в механике, в отличие от меня. Скарамучча увидел отношения Нахиды и Аль-Хайтама, когда они навестили его одновременно. Аль-Хайтам пришел вторым, и Нахида быстро подбежала к нему. Мужчина, как всегда, ничего не сказал, но он наклонился, чтобы позволить Нахиде обнять его и прижаться щекой в знак приветствия. Все их взаимодействие происходило так естественно и доверительно, будто они были знакомы всю жизнь. Скарамучча наблюдал за этим, и… это было очень странно, наблюдаться за такой мягкостью сильного человека. Что это? Нахида сияла. Нахида обнимала и получала ответные объятья. Нахиду приветствовали, ей доверяли. Нахида была любима. Скараммуча не понимал, что такого она сделала, чтобы заслужить это? Что он мог сделать, чтобы стать достойным того же?