О жалости к себе

Глаза смотрят в потолок ,будто пытаются продырявить всю ту белизну, что так неприятно выжигает сетчатку. Тело немеет от сидения на твёрдом больничном стуле. Уши слышат только шум исходящий из пространства, но никак не реагируют на слова старого медика из Мунго. Щелчок. И ещё один перед самым носом. —Вы меня слышите? Я жду, что вы расскажите, как вы себя чувствуйте? Всё будто в туманной дымке, состоящей из толщи воспоминаний. Хочется уйти из этого кабинета, чтобы оказаться под тоннами воды Северного океана. Никакого осознания происходящего. Рана на левом предплечье неприятно зудит. В мозг доходит, что был поставлен вопрос и тот наугад выдаёт первое что приходит на ум. —Опустошенно. Врач продолжает задавать вопросы и записывает что-то в своём блокноте, противно царапая бумагу. Никакой реакции. Впрочем это и не удивительно. Так проходит уже седьмой сеанс. Пользы от них нет, но ради разрешения на получение таких нужных зелий можно и потерпеть. Всего на несколько часов становится легче. Туман уходит из головы вместе со всеми остальными мыслями. Рассудок проясняется. Далеко не приятные фрагменты улетучиваются, оставляя после себя горький привкус из разочарования и боли. Это мелочь. Привкус можно запить крепким огневиски. Так продолжается изо дня в день, до тех пор, пока подсознание не начинает играть со мной злую шутку, что выливается в нервный срыв и картины из шрамов на теле. Уже совсем не волнует, что все считают меня умалишённой. Да и никого не должно это волновать, ведь никого не осталось. Я совсем одна. Его нет. И больше никогда не будет. Нетнетнетнет. Зачем нужно было вспоминать? Перед глазами одна за одной проносятся картинки того дня. Кровь отливает от лица , а секундой позже с новой силой приливает в голову Руки пытаются сдавить уши, чтобы не слышать этого шума. Всё тело начинает подрагивать. Из глаз текут длинные ручьи слёз , останавливаясь об воротник колючего свитера. Непонятные звуки вырываются из горла. Седовласый волшебник пытается помочь, но как только он прикасается к руке истерика набирает обороты с новой силой . По кабинету раздаётся крик такой силы что наверное будь он немного выше стёкла обязательно бы полопались. Глаза не видят ничего кроме пелены и картин прошлого из-за которых я и нахожусь в таком состоянии. На звуки, рвущиеся из моего горла, прибегает другой персонал больницы. Доктор никак не может остановить этот припадок до тех пор пока кто-то меня не парализует. А дальше в глотку вливают зелье сна без сновидений и наступает долгожданное облегчение. Я слишком устала от этой жизни. Я слишком устала от потерь.

***

18 месяцев назад В большом зале слишком тихо, как для первого учебного дня. Обстановка нагнетающая. Несмотря на то что война закончилась, многие всё ещё с ужасом вспоминают те времена. За столом Слизерина ещё более тихо чем за остальными. Всего несколько человек едят, большая часть сидит с отрешённым видом и смотрит на всё с безразличием или же скукой. На повторный седьмой курс приехало не так уж и мало людей, но по прежнему недостаточно чтобы поддержать иллюзию нормальности. Я натягиваю рукава гольфа ещё ниже и пододвигаюсь ближе к Теодору. Он никогда не был против тактильного контакта со мной, или просто не показывал этого. Он переводит взгляд на меня и поднимает уголки губ. От этого действия мне становится спокойнее. Когда я с ним мне всегда спокойнее. Проходит минут пятнадцать прежде чем Макгонагалл объявляет ужин закрытым и все наконец-то смогут вернуться в свои комнаты. Я располагаюсь в той же комнате, где провела предыдущие семь лет учёбы. Не удивительно, что вместе со мной осталась Персефона. Мне казалось, что мы очень похожи, конечно, не внешне, а внутренне. Но жаль она этого никогда не замечала, а если и замечала, то старательно это скрывала. Как человек, Паркинсон нравилась мне всегда. В какой-то степени она была идеалом. Всё в ней было привлекательно. Когда нужно может за себя постоять, сильная, волевая, красивая, при этом всём ещё умная и общительная. Да порой она бывала грубоватой, но наверное, вы просто не тот человек которому она могла бы открыться. Кстати, какое-то время назад я была тем человеком.. Я расположилась в комнате, а после ушла на поиски Тео. Если его не было в гостиной, то почти всегда можно было найти на Астрономической башне в компании полюбившихся сигарет. Сегодня он снова был там, стоя ко мне спиной. Когда я подошла к нему то почувствовала как он меня обнял. Его объятья всегда были сравнимы с солнцем. Моим личным солнцем. Моей никотиновой дозой от которой была зависима больше чем было времени в сутках. Мы всегда любили разговаривать, наши разговоры были длинными. Мне нравилось узнавать его с каждым днём всё больше и больше. Хотя казалось, куда уж больше, если мы вместе больше двух лет, а знакомы с детства. Но всегда находился вопрос ответ на который я была готова слушать вечно. Тео также мог меня выслушать. Приходя к нему, рассказывала как прошёл мой день, а он слушал не перебивая, иногда вставляя фразы, чтобы выразить свои эмоции. Мне нравилось, когда он называл меня Даф-Даф, его любовью и сердцем.< Он любил меня, я верю каждому его слову. Начало конца наступило 4 ноября. В один день я не сдержалась и рассказала один из своих секретов. Ужасных, лживых секретов. Он выслушал и сказал, что понимает меня, что я не плохой человек и каждый совершает ошибки. А спустя несколько минут признался что ревнует Пенси и больше не может оставаться с нелюбимой девушкой, которая его любит. В «вечер откровений» моё сердце разбилось. Он очень долго просил прощения, обещая, что мы всё так же продолжим наше общение, но уже как друзья. А я старалась до последнего сдерживаться, подталкивая его признаться в чувствах Персефоне. Когда он ушёл, не выдержала, сорвалась и пробыла в состоянии истерики до самого утра, но уже тогда я знала что никогда не смогу его ненавидеть. Теодор Нотт был единственной причиной моего счастья и боли одновременно. Моей слабостью. Я была переполнена надежды, что он сможет найти своё счастье в глазах Пенс. Они явно были отличной парой. Их существование прекрасно дополняло друг друга. Вовсе не стало удивлением, когда она ответила Тео взаимностью. Между ними всегда была та искра, которой не хватало мне. Если быть честной, то я была искренне рада, видя улыбку на лице уже не моего солнца. Одновременно с этим тихо сгорая от ревности. Подавление моих чувств переросло в нездоровую зависимость. Каждый раз казалось что со временем это пройдёт, но дошло до того что я начала за ним следить. Хотелось смотреть на него, вдыхать его запах, чувствовать, касаться и говорить. Очень много говорить.. Без общения было сложнее всего. Я всегда понимала, что до добра это не доведёт и приняла решение уйти из Хогвартса, даже не доучившись. Это решение было обосновано словами, что ему будет так проще, а я смогу сделать его счастливым, если он не будет меня видеть. Первое время после ухода было более-менее терпимо. От нашего поместья Гринграссов мало что осталось. Несколько уцелевших комнат и запах гари. Я решила не приходить туда после пожара. Наверняка там бы всё напоминало о родителях, а мне не к чему было ковырять старую рану. Удивительно, но иногда мне казалось, что смерть семьи была принята не настолько болезненно, как слова Тео. С одной стороны это не странно, ведь во времена войны мы сильно отдалились, а с другой они всегда оставались моими родителями. К тому же тогда у меня был любимый человек, который меня поддерживал. Я не была настолько одинока как сейчас. На часть оставшихся в хранилище денег я купила себе жильё на окраине Лондона. Моей целью на тот момент стало отвлечься и отпустить его. Я хваталась за всё что только видела, научилась вязать спицами, рисовала дизайны и наброски одежды, принялась за изучение ещё одного языка, пыталась самостоятельно обучиться окклюменции и даже побывала на трёх разных морях. И вряд ли кто-то бы заметил какую-то закономерность между моими занятиями, но я точно знаю что их объединяло — все они изначально были планами «незабудки». Тео начал называть так Персефону прошлым летом.. К слову, мне удавалось его забывать на целый день, потому что ночью я ловила вдохновение и писала стихи. Много строк, очень много строк и почти у всех разное настроение. Не все стихи были посвящены Нотту, некоторые из них касались только Паркинсон..

***

7 месяцев назад Солнце уже полностью слепит мои глаза, когда я просыпаюсь от назойливого стука совы с Ежедневным пророком. Лениво встаю открыть окно. Не забываю захватить несколько орешков для птицы и впускаю её в свою обитель. Как только газета оказывается у меня, сова спешно улетает. Каждое моё утро начинается с чашки зелёного чая. Не изменив своим традициям, сначала иду на кухню заварить чай. И только когда мои руки нагреваются от фарфора, опираюсь на столешницу, чтобы развернуть свежий выпуск пророка. После того как мои глаза улавливают начало заголовка, чашка с громким звуком падает на пол, разбиваясь на сотню мелких осколков. Ноги подкашиваются и я оказываюсь в луже из чая и стекла. Кажется, особо крупный кусок залез мне в ногу. С каждым судорожным вдохом дышать становится всё тяжелее. В районе солнечного сплетения завязывается узел. Мне хочется кричать, но из горла доносятся только тихие слова отрицания и неверия. —Нетнетнетнетнетнет. Это невозможно. Я не верю. Это не правда. Они ошиблись. Он не мог умереть.— Тонкая газетная бумага покрывается солёными каплями слёз, стекающими по подбородку и на колдографию недавних молодожёнов. Статья гласила: Воскресным вечером были найдены тела четы Ноттов недалеко от магического Лондона. С надёжного источника стало известно, что Персефона и Теодор Нотт возвращались с медового месяца на магловсском средстве передвижения. В связи с чем попали в аварию. Молодых людей спасти не удалось. Мы соболезнуем родным и близким.. Дальше смысла читать не было. Они уделили всего-лишь несколько абзацев на описание всей ситуации, а на следующей странице газеты уже другие «более важные» события. Для магического мира это было правда так. Они поговорят об этом неделю и найдут новые темы для обсуждения, а кому-то вроде меня с эти жить и мириться оставшиеся время.

***

Небо затянулось серыми тучами, поливая собравшихся возле свежих могил, будто оплакивая. Стоя вдалеке за оградой поместья, стойко держусь пока два чёрных гроба медленно опускают. Я не решилась придти попрощаться, ведь это бы значило что я приняла его смерть. Не могу себе этого позволить. Не тогда когда в шаге от того чтобы последовать за ним. На несколько секунд поднимается сильный ветер. Он воет, срывая листья и закручивая их в вихрь. Как только он стихает, то появляется ощущение что меня кто-то окликнул. Оборачиваюсь и смотрю по сторонам в надежде что мне не послышалось, ведь голос был почти как у Тео. Прислушиваюсь ещё с минуту, но никого нет. Лишь некоторые люди готовые покинуть траурную процессию. Значит и мне уже нужно возвращаться. Пока ещё твёрдо стою на ногах трансгрессирую в свою квартиру. Все окна закрыты. Чувствую себя будто в склепе. Вдохи становятся более хаотичными, когда тело соскальзывает по стене в ванной. Руки обхватывают волосы, пытаясь сжать голову посильнее. Не нужно было идти на похороны. Не нужно было вообще куда-то выходить. Не нужно было. Не нужно. Нужно забыть.. отпустить. Непроизвольно перед глазами всё плывёт. Я не спала несколько дней? Наверное, сейчас самое время. Холодный кафель заменяет кровать, в то время как голова уже давно на полу. Завтра же обращусь за помощью. Мне это необходимо. Настоящее. Рука свисает с кровати, в то время как вторая покоится на животе. Грудная клетка размеренно поднимается. Вдохи и выдохи почти не слышны. Раньше белокурые золотистые волосы, теперь тьмяным бесформенным ореолом разбросаны по подушке. Ресницы подрагивают и глаза резко открываются. Солнечный свет освещает каждый угол и без того светлой палаты . Приходиться потратить некоторое время, чтобы понять место нахождения и вчерашние события. Определить сколько сейчас времени не могу. Скорее всего что-то ближе к обеду. Мне ничего не хочется и я продолжаю лежать до прихода врача. Тот же самый седовласый волшебник. У него на лице натянута дружелюбная, но скорее фальшивая улыбка, а в руках тот же блокнот с белыми листами. Он спрашивает о моём моральном состоянии и физическом самочувствии. Я стараюсь ответить, но голос слишком осипший. Доктор понимает это и с помощью агуаменти наполняет стакан водой, хотя мне и самой под силу это сделать. Я не считаю себя больной, он же говорит что не сможет отпустить меня раньше чем через несколько дней, пока моё психическое состояние не придёт в норму. Абсурд. Но я продолжаю молчать, соглашаясь. Напоследок врач спрашивает кого бы я хотела увидеть и связаться в случае чего. Мне некого назвать. Больно от осознания что я оборвала связи абсолютно со всеми. Называю имя Забини. Медик кивает и уходит. Целый день я остаюсь в палате наедине с собой. В голове снова неразбериха, но я умалчиваю об этом чтобы мне перестали давать успокаивающие и подавляющие вещества.

***

3 дня спустя Ночь сегодня лунная. Такая же, как и в тот вечер на астрономической башне. Мне не спится. Все пути приводят к одному человеку. Всей душой хочу его ненавидеть, но не могу. Чтобы выкинуть всё из головы размышляю об обливейте. Если я всё забуду то жить станет проще. Или сложнее. Слишком эгоистично выкинуть половину своей жизни. Наказываю себя за то что вообще посмела о таком думать. Ногти медленно ведут красные полосы по шее и по рукам. Не плачу, не больно. Ногтей недостаточно. Принимаю решение разбить стакан. Стекло теперь на земле. Удивительно, но никто не приходит на этот звук. Я не замечаю, как небо ставится светлее. Всё время думаю о будущем, о его развитии , если бы в прошлом всё было по другому. Пальцы крепко сжимают осколок. Неглубокий надрез, но кровь успевает попасть на белую одежду. Глаза следят за дорожкой из алой жидкости и останавливаются на чёрных ботинках в метре от меня. Я поднимаю взгляд выше и сердце пропускает удар. Кудрявые каштановые волосы. Синие глаза. Родинка на шее. Тёплая улыбка. —Сердце?— в сказанном проскакивают истеричные нотки. В уголках глаз скапливается влага. —Ты живой..я, я знала это. —Милая Даф Даф, отпусти уже. Зацикливаться на одном нельзя.— первые его слова заставляют сердце сжаться. Есть ощущение, что это не новый, а просто старый неоконченный разговор. —Я не могу, Тео. Не оставляй меня. Пожалуйста.. я так хочу к тебе. —Отпусти. Мы так только мучаем себя.— мы продолжаем говорить шёпотом, так если бы хранили огромный секрет. Силуэт человека, которым я одержима становится размытым из-за слёз, непроизвольно стекающим по лицу. Мне хочется прикоснутся к нему, но я натыкаюсь запястьем на разбитый стакан. Мне почти не больно. —Прости меня, сердце. Я не смогу. Мне кажется, я буду любить тебя вечно. Я выдёргиваю стекло и делаю ещё несколько полос. Правой рукой, измазанной в собственной крови тянусь к всё ещё спокойному , так же стоящему, юноше. Как только мои пальцы оказываются в сантиметре от призрачной надежды на счастье я провяливаюсь в темноту, не успевая прикоснуться к Теодору. Пульс замедлился. Сердце умерло. Солнце так и осталось недосягаемой мечтой.

***

Блейз Забини опоздал на каких-то пол часа. Как только его поставили в известность что бывшая однокурсница находится в больнице Святого Мунго за несколько шагов до сумасшествия, он решил что обязательно должен её навестить. Мулат пришёл через несколько минут после начала утреннего обхода. Молодая медсестра провела его до нужной палаты, где совсем недавно из-за галлюцинаций, вызванных больной зависимостью, покончила з жизнью Дафна Гринграсс. Для больничного персонала это стало такой же неожиданностью, как и для Блейза, пришедшего навестить давнюю подругу. Её должны были похоронить 26 марта в светлый солнечный день, но вместо фамильного склепа её прах развеяли по полях недалеко от места, где когда-то был особняк их семьи.