хрустящий феликс, звенящий хёнджин.

   феликс хрустел по вторникам, четвергам, пятницам и выходным.    невинной фее не дали дневную порцию волшебной пыльцы, поэтому приходится саморучно добывать её из сухих бутонов, выходящих из рёбер.    феликс был чистым, светлым ребёнком. о нём нужно было заботиться. а ещё лучше — поместить в стеклянную, украшенную ромашками и драгоценными каплями росы, шкатулку с травяным ключом и пионовой скважиной.    вот инструкция лично от хёнджина:    кормить разноцветной сладкой резиной, клубничным молоком в понедельник.    дарить самое красивое ромашечное лето во вторник.    обнимать сияющую душу, сидящую у окна и тихонечко напевать песни по средам.    в четверг доводить уши до кровопролития изящным ударом громкого смеха.    по пятницам набивать лёгкую пушинку жирной едой и газировкой, чтобы чувствовать себя тем самым подростком на скейтборде.    в выходные считать капли звёзд на фарфоровой коже, светлячков в глазах, теряться и целовать в минеральные щёки.    самое главное! никогда не закрывать шкатулку, чтобы прозрачная обитель легко обвалакивала, но не давила.    феликс хрустел. хрустел маленькими пальцами, рёбрами и душой. трескался понемногу.    в такие моменты он прятал руки в рукава тёплого свитера, сжимал кулачки, бесшумно и робко подходил к хёнджину, усаживаясь на его колени, и доверчиво утыкался ледяным кончиком карамельного носа в горячую, пахнущую птицей, шею парня.    хёнджин улыбался, гладил одной рукой по мягким волосам, второй по спине. важно! всей ладошкой, чтобы будто в одеяло завернулся. оставлял крохотные тёплые поцелуи на макушке. феликс всегда спрашивал: — можно я немного поплачу? — шёпотом, не отрываясь от шеи. — плачь, если хочешь. потому что если сдерживаться — себе же хуже сделаешь. выпусти жидкий хрусталь из своих глаз, дай ему свободу, — отвечал хёнджин, — а знаешь, почему слёзы солёные? — почему? — феликс люботным котёнком повернул голову вбок, надеясь увидеть слова парня физически. — они впитывают часть той липкой гнили, что кусками твёрдой соли цепляется за твои внутренности. поэтому просто попробуй избавиться от этих соляных глыб.    или добавь уже горячей воды и выпей, как кофе.    кофе, который раньше всегда заваривал хёнджин.    всегда, если хотел кофе, наливал две кружки. что странно, учитывая, что он-то один. выпивая свой кофе, он не трогал напиток во второй чашке. лишь спустя время выливал в раковину ледяной невыпитый кофе. наверняка, это абсолютно неэкономная трата кофе или воды, но почему-то хёнджин не мог прекратить так делать. может, он был зависим от этого? ощущения того, что ему есть с кем выпить кружку кофе. или это просто бездумное выжигание дыр внутри?    когда появился феликс, невидимый постоянный любитель кофе обрёл обличие. теперь хёнджин знал, что всё это время просто тренировался, учился и приучался к тому, что кофе ему будет с кем выпить.    хёнджин звенел по вторникам, средам, выходным и в утро четверга.    звенел зубами, отбивая непонятный ритм, серёжкой в левом ухе и сердцем.    звенящего хёнджина нужно было приласкать и согреть. феликс клал тёплые ладошки на чужие щёки, ощущая, как львёнок трогательно прикрывает глаза, готовясь мурчать, и ластится, словно прирученный. в такие моменты хёнджину нужно было налить горячего какао, дать в руки кисточки и снежный известковый холст. звон прекращался нежными поглаживаниями по волосам и за ушком.    из хрупкого львёнка нужно было доставать острые угольные копья, ему нужно было полировать кости и поцелуем облизывать родинки на лице. лапы аккуратно поглаживать, но! выпущенные когти никогда не стричь.    принц танцевал под капéль и звуки включённой микроволновки, а эльф грелся от света духовки и перепевал пересмешников.    зимой хёнджин приносил феликсу лаванду и сирень, с которой они пили чай, глотая бутоны, разрезавшие горло.    весной феликс собирал гербарий и плёл из него вечно рассыпающиеся браслеты в подарок старшему.    летними стрекочущими ночами с миллиардами, зажжённых на других планетах, ламп они плели венки из подснежников и крали друг у друга поцелуи под омелой.    а осенью они расцветали ромашками и парными кольцами.    всё это было. сейчас звенящий хёнджин, сидя под огромным деревянным маяком с листовыми лампами, в середине одуванчикового поля, греет персиковые лепестки губ хрустящего феликса. старший осторожно сминает их в горячем поцелуе, исследует внутренности рта языком и трогает, трогает, трогает. фея плавится в его руках и скользит кончиками пальцев  по лебединной шее. — если однажды я проснусь, и ты окажешься моим сном, — отрываясь, начинает младший, — подсыпь мне в еду снотворный порошок и никогда не отпускай. — если я когда-нибудь проснусь без тебя, — хёнджин соприкасается с парнем лбами, дыхание на дыхании, светлячки в глазах одного ровно смотрят на звёзды в глазах другого, — значит, я всё-таки гениальный писатель, написавший свою мечту. я сделаю что угодно, чтобы стать вторым героем в этой книге. — ты пахнешь мармеладом, звёздной ночью и тишиной, — делится феликс. — а на тебе аромат тёплых котов, мягкости и неба, — отвечает старший, а феликс, сидя на его коленях, крепко цепляется за плечи и прижимает к себе близко-близко. — я хочу пахнуть тобой, — шепчет младший в загривок, — у меня сейчас сердце пробьёт грудную клетку и убежит. — ничего страшного. моё побежит за ним, а там мы их вместе и поймаем.    разве можно более чуднó и чувственно сказать о любви?    ночь на поле светлячков звенит и хрустит. феликс клюёт хёнджина в губы и дышит. хёнджин улыбается широко-широко, искренне и живёт. они с хрустом ложатся на кровать сухих первоцветов, укрываясь звёздами, и звенят.    долго-долго.