Мысленно

Он очнулся где-то по локти в земле. Было неприятно, земля прилипла к коже, захватила его своими крепкими объятиями. Дуб, корни которого он подрыл, шелестел листвой, гонимой тогда холодным, морским ветром. До кромки неспокойной воды солнцу было ещё далеко, но Росио был уверен, что скоро оно зайдёт за горизонт и ночь укроет своим подолом и берег, и дома, и всю Кэналлоа. Он вытащил руки из земли, из-под корней могучего дерева, и попытался оттереть грязь. До воды было намного дальше, чем казалось, и он не хотел идти в постепенно сгущающейся темноте. Внезапно что-то его насторожило. Он почувствовал чьё-то присутствие, любопытное и осторожное. Он не мог сказать, что присутствие кого-то несло в себе опасность, так что он осмелился поднять глаза и найти ими кого-то. Человек сидел в корнях дуба, сбоку, так, чтобы смотреть на море. Одет человек был достаточно просто, но это было всё, что Росио мог о нём сказать сейчас. Воспоминание потускнело, износилось, и всё, что Рокэ мог чётко вспомнить, следовало подвергать сомнению. Незнакомец молчал, но молчал так, что в воздухе будто бы повис невысказанный вопрос. Ярко-серые глаза смотрели остро, проницательно, и ему тогда пришла в голову мысль, что у Смерти именно такие глаза. Серые. Внимательные. Изучающие. И даже если сейчас вслух он скажет, что у Смерти синие глаза, подумает он определённо по-другому. На этом молчаливом вопросе воспоминание заканчивалось. Когда-то он, может, и помнил, о чём ему довелось поговорить со Смертью, но с годами изменилось слишком многое. Полный нечисти родной замок остался там, вдали и немного в самом сердце, а жизнь несла его вперёд, как ураган, подхвативший щепку. Он чувствовал себя выбранным кем-то (Судьбой или самим Леворуким — неважно), но также он чувствовал, что он этого не заслуживает. Что на его месте должен быть не он. Возможно, когда-то давно он хотел бы малодушно сбежать от своей роли, от места, которое ему навязали, однако сейчас он о побеге даже не думал. Даже если он не выбирал своё место, он уже очень давно и плотно возглавляет это всё непотребство. А когда ты впереди всех, о своих личных переживаниях нужно забыть. Не нужны они. Зачем? Он уже давно перерос сомнения в своей душе. Ему уже давно не шестнадцать. Может, в этом и была его проблема. Может, нет. Он сам догадывался очень смутно. Почему он взял Окделла в оруженосцы? Навряд ли были какие-то особые причины. Но, в конце концов, это был бунт. Маленький вред, ведущий к большим последствиям. Они, все те, кто до крови грызутся в подковёрнных интригах королевского двора, думали, что на него можно нацепить ещё один поводок. Как будто ему мало ошейника, который на нём уже был. Чушь всё это. Выглядело, как обычная бравада. Мальчишка его удивил. Он не ожидал такого от Окделла. Из всех Окделлов он знал только Эгмонта, но всё равно предполагал, как могла бы воспитать вдовствующая герцогиня. Впрочем, до Эгмонта Окделлы были более или менее адекватны. От Святого Алана и до Эгмонта. Они хорошо управляли своими землями, лавировали в подковёрнных интригах и обладали реальной силой. Никто не смел пискнуть. Никто не смел пойти против Окделлов, даже если они официально находились в опале. Всё началось с Эгмонта. Рокэ был уверен в этом. А теперь перед ним был сын того, кто всё разрушил. И невольно Рокэ делал сравнение. И даже не между Эгмонтом и Ричардом, ему почему-то вспоминались поколения. Ему вспоминался Святой Алан. В чём свят человек, убивший человека, которого называл другом? Никто ему не ответит. Святой Алан совершил ошибку. За неё расплачивались поколения. В первую очередь платил его сын — Ричард Горик. Эгмонт, которого эсператисты назовут Святым четыре поколения спустя, совершил ошибку. И перед ним был тот, кто первым будет расплачиваться за ошибку родителя. Уже. Да какой из мальчишки герцог? Ему всего шестнадцать. Шестнадцать! Время юношеских проказ, время глупых ошибок и безудержных пьянок с друзьями. А мальчишка — герцог. Смотрит восхищённо, будто и не Мирабелла его воспитывала, будто не ненавидит. Так ведь так и есть. Смотрит внимательно серыми глазами, а сам весь как будто нездешний, не человек вовсе. Лёгкий, как ветер, изчезающий, как видение, незыблемый, как камень. Эгмонт таким не был. Мирабелла не такая. А Дикон — вот он. Здесь. И будто бы ни разу не Окделл. Да, собственно, так и было. Дикон ни разу не ребёнок своих родителей. Сирота при живой матери. Ощущение было настолько чёткое и ясное, что сомневаться в нём не приходилось. Это была уверенность. Рокэ, проклятый и обречённый, привык верить себе и тому, в чём был уверен. Ещё больше он стал уверен на войне. Мальчишки, воспитанные фанатиками, так себя не ведут. Не имеют такое отношение к убийству. Не рассуждают так, будто они старше, чем есть. Не делают выбор, когда можно избежать ответственности. Не… Много чего не. Слишком. Дикон был человеком, но таким, что глубоко в сердце просыпаются давние воспоминания о полном нечисти Кэналлоа. Воспоминания, когда очнуться по локти в земле было не странно, когда встретить странного незнакомца с серыми глазами было не страшно, когда рассказы про нейри, про нечисть, про духов были реальностью, а не просто сказкой. Дикон словно с головой принадлежал тому миру, нечеловческому, потустороннему, тому миру, куда обычным людям хода не было. И это было… нормально? Определённо, это было нормально. Рокэ вспоминал блеск искр от костра, тёплый глубокий свет и людей. Знакомых ему людей. Он не знал их. Не знал тех существ, что приняли их облик. Он присел тогда к костру и сам не чувствовал себя собой. Он как будто бы и не был собой. Словно кто-то другой, на время одолживший его тело, его облик, всю его жизнь. И он не мог сказать, кто перед ним. Кто одолжил эти облики, кто подсел к этому костру, кто сейчас поёт словами Дикона его песни. Всё было настолько кристально ясно, что он ничего не понимал. Я никогда не заходила так далеко Я никогда не была к себе так близка Если зима — это будет моя зима Если зима — мне в ней будет нелегко Если зима, зима, мне нужен снег Мне срочно нужен снег, чтоб хотя бы слепить снеговика Нужен снег… Я не бывала в тех странах, где солнце без дна Я не считала в портах птиц, котов, корабли Знаю одно: что если это зима, то это будет моя зима И она, как и я, осталась одна Значит, нам нужен снег, нам нужно выжить Нам очень нужен снег, чтоб дойти до твёрдой земли Он остался один. Когда-то давно он /тоже/ остался один. Я не верю отражениям в воде и в блеске меча Не верю, что будет рассвет, что тлеет в груди Этo война, не моя война. Это совсем не моя война Но и поздно, и не промолчать И если весна — это будет моя весна Если вообще придёт весна А для начала снег нам необходим Чужая война. Да. Чужая. Сероглазая, холодная, незнакомая. Вот все говорят, что у Смерти синие глаза, и все врут. Или не знают правды.

***

Парады он ненавидел. Кто бы что ни говорил про демонстрацию, но парады он ненавидел. Ведь так просто затеряться в толпе, так просто прицелиться и выстрелить, так просто скрыться. Не найдёшь же потом никого в этой толпе. Все безликие, все — как один, и один — как все. Страшно. Он чувствовал страх. За себя в гораздо меньшей степени, чем за тех, кого тоже с удовольствием бы просто убрали. Моро пляшет под седлом, крысится, чувствует, как он нервничает. Улыбка Дикона, весёлая и развязная, медленно спадает с лица. Почувствовал, может, может, попытался понять — не ясно ничего. Он никогда не учился читать чужие мысли, он и свои не всегда понять может. Человек никогда не мыслит одними словами, мысль никогда не бывает статичной, простой. По крайней мере, хотя бы он сам так думал, так мыслил. Хорошо хоть, по регламенту необязательно держать на лице эту обманчивую мину «восторга и радости».

***

Зря он грешил на парады. Зря. Устранители на Ворона гораздо более наглые и недальновидные, нежели он думал. Сам он не мог поклясться, что никогда бы так не сделал, но и обратной клятвы дать не мог. Слишком неоднозначно. Слишком просто. Слишком сложно. Предчувствие опасности возникает почти у самого дома, у особняка. Дикон тоже резко напрягается, застывает, словно хищный зверь, ищущий опасность. И она была. Близко. Слишком близко. Короткая команда: «Галоп!» — и лошади срываются на бешеный бег. На краю зрения мелькает вспышка, а после слышится выстрел. Никогда ему эта ниша не нравилась. Никогда. Судя по взгляду Дикона, ему она тоже теперь доверия не внушает. Надо отпустить парня домой зимовать. Тот, кому выгодна смерть Дикона, не будет убивать герцога по дороге домой и по дороге в столицу. Подозрения могут посыпаться на кого угодно. Аристократы слишком хорошо знают, как легче всего избавиться от другого человека, как легко свалить всё на придорожных разбойников и бродяг. Скольким из этих бродяг заплатили, сколько сами предложили свои услуги, сколько действительно от отчаяния? Никто не знает точно. Но все догадываются. Дома же Повелителя Скал никто не тронет. Рокэ чуял это и сам с себя удивлялся, однако причин для нападения не видел. Впрочем, может ему просто хочется так думать? Ведь человек смертен. Увы, очень часто он внезапно смертен. Надо ехать в Алвасете. Обязательно. Зимовать. Тошно уже от этой столицы, пусть он и только приехал, а в Кэналлоа тянет, как корабельными канатами. Своё что-то зовёт. Своё.

***

Кэналлоа. Алвасете. Дом. И дуб. Тот самый дуб, корни которого он когда-то подрыл. Казалось бы, плюнуть и забыть, зачем ему что-то, зарытое Леворукий ведает как давно? Так нет же, в отдельных частях тела взыграла бессмертность пополам с глупостью. Ну вот кто так делает? Ну вот кто? Так, безрезультатно вопрошая Создателя, Леворукого, Анэма и ещё каких-нибудь высших сущностям, из тех, кто целыми днями тратит своё время на прослушивание бесцельных просьб и увещеваний смертных, он закатал рукава и принялся споро ковыряться руками в земле. В голову пришла мысль, что где-то в столице сейчас пачками падают в обморок особо трепетные и холёные аристократы, которые ещё думают, что в военном походе все в бой летят побритые и помытые с утра. Белоручки, одним словом. Не объяснишь же им, что в таких обстоятельствах если ногти о камень сточились более или менее ровно, уже счастье. Да и кошки с ними. Или кто там вместо кошек подрабатывает? Пальцы наткнулись на что-то странное и гладкое, судя по ощущением, металлическое. Он не замедлил достать это и теперь с остраненным интересом рассматривал кольцо, расположившееся на ладони. Кольцо имело какой-то странный угловатый рисунок. Ящерицы (или что это такое странное с чешуёй) на кольце имели длинные, похожие на ленту тела, острые квадратные морды, похожие на смесь собачих и лошадиных, и короткие лапы с тремя острыми когтями. Две ящерицы сплетались между собой, образуя причудливый узор, похожий на вязь. Морды ящериц не встречались друг с другом, а как бы находились рядом. Одна находилась поверх другой, причём, глаза морд располагались в противоположных направлениях. Он почувствовал пальцами что-то внутри, что-то вроде надписи, и немного протёр внутреннюю поверхность. Как он и предполагал, внутри была надпись на талиг, но на каком-то старом наречии. Возможно, в каких-нибудь деревнях так ещё говорят. «И к концу этой ночи принесу тебе яд в капле каменной крови я» Интересно, чтобы это значило? Какое-то древнее пророчество? Навряд ли. Во всяких пророчествах обычно так не говорят. Пророчества всяких церковников обычно не такие конкретные, чтобы можно было всякие события подогнать и простому люду впарить как проявление воли Создателя. Создатель-то сам по мирам шляется и приходит кошки знают когда, что ему какие-то человеческие пророчества. Как говорят, по делам его каждому воздастся, а больше всех — морскому огурцу. А что? Лежит себе на дне, никого не трогает. Впрочем, с этой надписью не всё так однозначно. Что означает «в капле каменной крови»? Камень какой-нибудь? Алые шерлы? Ха, и молнию между ними. Вау как смешно. Внезапно он похолодел. А если «принесу» означает совсем не то, что он думает. У нас только… Дикон с «каменной» кровью. Отравят? Кто? Зачем? Мало было этой стрельбы, почему ещё и это… — Зря вы думаете то, что думаете сейчас, соберано. — Ответили ему из-за спины. На кэналлийском ответили. Он повернулся и увидел незнакомца. Тёмные волосы, шляпа, которую многие назовут охотничьей, дорожный тёплый плащ и котомка за спиной. Глаза зелёные. Яркие, цвета цветущего болота. А смотрят так, как серые когда-то: остро, проницательно. Будто до самого нутра режут. И какая-то знакомость чувствуется. Будто бы знал когда-то. — Кровь каменная в жилах людских течь не способна, ибо она сама есть камень. Страха не было. За время сожительства с оруженосцем к страху можно было привыкнуть. — Спасибо за разъяснение моих сомнений. — Камень всё-таки. Алый. Да Леворукий ты ж подери. — Не могли бы вы представиться. Хотелось бы знать имя человека, так легко читающего чужие мысли. — Ну что вы, — Незнакомец улыбнулся, тонко и неуловимо скупо. Кэналлийцы так не улыбаются. Это прерогатива скорее северян. Только северяне улыбаются так, будто и не улыбаются вовсе. Зато смеются от души. — Просто вы слишком громко думаете. Моё имя Юка Ксаре. Незнакомец поклонился. — Ксаре… — Он покатал фамилию на языке. — Звучит знакомо. Кажется, мой оруженосец упоминал её, — Немного вопросительно сказал он, побуждая собеседника продолжить. И ведь знал же, что не ошибётся. Знал, не догадывался даже. — Только если ваш оруженосец — герцог Окделл, соберано, — Зелёные глаза блеснули из-под шляпы. — У меня была возможность свести с ним знакомство. — Вы воспитывали Дикона. — Рокэ не спрашивал. С этой нечистью по-другому нельзя. Не сейчас. — Громко сказано — воспитывал. — Ксаре фыркнул и на неуловимое мгновение стал похож на кота. Несколько секунд, не более. — Скорее, был одним из многих воспитателей. Рокэ не решился ничего более спросить. Мало ли. Теперь чувствовалось, что вопросы лучше не задавать. — А колечко вы лучше на шнурок наденьте. — посерьезнел Ксаре. — Оно вам понадобится намного больше, чем вы — ему. А затем он просто исчез. И ведь не спросишь даже, что имел в виду.

***

Рокэ сидел, пришибленный обстоятельствами, и с каким-то потаённым злорадством рассматривал пресловутое кольцо. С алыми шерлами. И с молнией. И с ядом. И думал, что у всяких высших сущностей (или кто там вместо них) поразительное чувство юмора. Прям вообще. Бунт в городе ещё можно было понять (на самом деле не совсем). Разбойников возле особняка — тоже. Ричарда, который в них стрелял, — тем более. Присутствие сестры Дикона, конечно, с трудом (пришлось срочно искать ей дуэнью (вдова Арамона подошла идеально)). Пение камней и огня можно было просто списать на нечисть и не обращать внимание. Но яд? Который дали его оруженосцу?! ЕГО оруженосцу — яд?! Они его там совсем за дурака держат? Или думают, что ему его оруженосец — никто? Что это такое? — Ричард, ты не будешь против несколько дней посидеть в особняке, но так, будто тебя тут нет вообще? Оруженосец, уже наклюкавшийся в корягу после ультимативного «Я так больше не могу, эр Рокэ, это уже какой-то сюр», осоловело моргнул, расплылся в улыбке ничего не понимающего человека и влил в себя ещё один бокал «Крови». Молчание — знак согласия. Остальное надо взять на себя. Оруженосец благополучно отрубился, слуги если что, ему напомнят о согласии на участие в постановке. Ну хочет кто-то (знаем мы, кто) самоубиться сложным, но надёжным способом об него и его шпагу, ну так кто им король, кто им Создатель? А оруженосца трогать он им не позволит. В конце концов, это его оруженосец, пусть местами дурной и несколько не от мира сего. Преданный зато и толковый. Кольцо приятно нагрело кожу, и Рокэ слегка улыбнулся. Ну, кутить так кутить! А то, что какая-то высшая сущность его для чего-то выбрала — так это только её проблема.