Лисий огонь

      На следующее утро в тренировочном зале Такао с любопытством переводит взгляд с Кадзу на Мэй, с Мэй на Масамунэ.       — Кто ты? — спрашивает Кадзу.       — Очень смешно, — Мэй не понимает, чего от неё хотят.       — Кто ты? — он повторяет вопрос.       — Ладно. Я Мэй. Ниндзя, лисица, ма… гейша. Это правильный ответ?       Кадзу отходит к шкафам и вскоре возвращается с деревянным веером.       — Танцуй, пушистая.       Мэй смотрит чуть удивленно, но слушается. Изгибается плавно; веер щёлкает, раскрываясь, трепещет, словно крыло бабочки. Тишина совершенно не мешает ритму и гармонии движений. Мэй высоко подбрасывает веер, кружится — он падает точно в руку. Кадзу наблюдает внимательно и о чем-то раздумывает.       — Давай иначе, — он берет второй веер, повторяет начало движения Мэй, а затем резко выбрасывает руку вперёд.       — Ты хочешь?.. — она неверяще распахивает глаза.       — Да, догадливая, — Кадзу поворачивается к Такао с Масамунэ и указывает на веер в тонкой руке. — Вот её боккэн.       — Что, дзёнин, найдётся в наших закромах красивый тэссэн? — задорно улыбается Мэй.       — Поищем, — ухмыляется Такао.       Мэй продолжает танцевать, гнётся тонкой ивой; Кадзу смотрит, останавливает её и меняет движения танца так, чтобы она могла драться, и так действие за действием. Выпады, удары, уклонения — и все это, не прерывая тонкую вязь искусных движений.       Масамунэ наблюдает с нескрываемым восхищением.       — Крайне редко можно увидеть такое слияние искусства боя и красоты, — делится он. Мэй с Кадзу негромко переговариваются обрывками только им понятных фраз, улавливая мысли друг друга с полуслова.       — Бой — тоже своего рода красота, — отвечает Такао, — но соглашусь, Мэй выводит оба этих понятия на совершенно иной уровень.       С этого дня Мэй с Кадзу практически поселяются в тренировочном зале. Когда бой переходит в понятную ей плоскость, магия становится лишь полезным помощником. Такао доволен: в критической ситуации Мэй сможет дольше сохранять свою сущность в тайне.       Когда Такао с Мэй идут тренироваться к обрыву, им впервые за долгое время попадается Азуми.       — Мэй, можно тебя на два слова? — просит она.       Та сжимает зубы, но кивает. К Такао подходит Сатоши.       — Мэй её не убьёт?       Такао задумчиво хмыкает:       — Надеюсь, что нет. Сейчас она готовится работать и, учитывая важность предстоящего задания, вряд ли станет так глупо подвергать себя риску.       — А если несчастный случай? — непонятно, шутит Сатоши или правда беспокоится.       — В десяти метрах от нас?       — Кажется, ты плохо знаешь лисицу, дзёнин, — смеётся Сатоши, но тут возвращается Мэй.       — Позубоскалил, синоби?       — Шутки — тоже оружие!       — О, ты хочешь, чтобы противник умер от скуки? — заботливо интересуется она.       — Так, попрошу васаби тебе больше не давать, — возмущается Сатоши, — уж больно остра на язык!       — А я попрошу дедушку Чонгана занять тебя на оставшийся день, — парирует Мэй, и он поспешно ретируется.       Такао с Мэй продолжают путь.       — Все в порядке? — спрашивает он.       — Да, в полном, — отвечает Мэй и, заметив выражение лица Такао, раздраженно выдыхает, — не трону я её, не беспокойся. Я не со всеми твоими решениями согласна, но оспаривать не стану. Я и с предыдущим дзёнином не спорила, если ты не заметил. Азуми подходила извиниться.       — И как? Успешно? — Такао интересно, как работает голова Мэй. Впрочем, постичь это он и не надеется.       — Извинилась? Успешно. Простила ли я её? Нет. Она по-прежнему меня ненавидит и считает, что, как ёкаю, мне оказывают слишком много внимания. Но если ей стало легче от того, что она снизошла до меня, я рада.       — Рада? — не понимает он.       — Она ещё не осознала всю глубину пытки, на которую ты её обрёк. Так что сейчас может возвышаться сколько угодно — падать будет больно в любом случае. Провести остаток жизни среди людей, которые тебя жалеют или презирают, без возможности выполнять работу, которой тебя учили всю жизнь — такое наказание больше ей подходит, чем смерть от поединка с сильной соперницей.       — А ты жестока, Мэй.       — У меня были хорошие учителя, — сухо повторяет она уже сказанную когда-то фразу.       На обрыве Мэй спрашивает:       — Чем займёмся сегодня? Огонь меня любит и подчиняется. Новое заклинание?       — Нет, сегодня попробуем без пассов. Твоя магия сильна, но ты выпускаешь её с движением руки или пальцев. Может возникнуть ситуация, в которой руки будут связаны или зафиксированы другим способом. Что будешь делать?       Она ненадолго задумывается.       — Обернусь лисой?       — А если противник знает, что ты ведьма, но не знает о твоей природе? Превратившись, ты потеряешь преимущество. Попробуй любое заклинание, но не шевели руками. Начни с простого.       Мэй осматривается и без усилий поджигает куст неподалёку.       — Молодец, — приободряет Такао, — теперь что-то более сложное. Например, Кольцо.       Она по-прежнему не двигается. Снег вокруг тает, образуя правильную форму, но огня нет.       — Что тебе сейчас мешает?       — Вокруг один снег, — сквозь зубы отвечает Мэй, однако продолжает стараться.       — В лесу, складывая пассы, ты не обращала на это внимания, и от твоего огня противники рассыпались прахом, — Такао смотрит пытливо и повторяет вопрос. — Что тебе мешает?       Она закрывает глаза, несколько раз вдыхает и выдыхает. А когда открывает их снова, Такао видит знакомые медовые блики.       — Ты меня отвлекаешь, — тихий шепот.       Сердце начинает биться, как сумасшедшее, но Такао не оставляет попыток обуздать его:       — Я? Каким образом? Мне думается, я наоборот направляю тебя.       — Я смотрю на тебя и вместо огня думаю о том, что мое время здесь заканчивается. Думаю, что очень скоро уеду в столицу. Как сложится моя судьба там? Думаю, что могу умереть, не зная, как это… — с каждым словом она подходит все ближе, ступая совсем неслышно. Или это у Такао сердце стучит так отчаянно, что другие звуки исчезли?..       Мэй останавливается совсем рядом, руку протяни — и можно обвести нежный овал лица, прикоснуться к шёлку волос, притянуть за плечи. Золотистые блики в глубине темных омутов завораживают, заставляют забыть о любых преградах и условностях. Такао негромко вздыхает и наклоняется к Мэй, легко касается её губ своими.       Он готов поклясться — это самое сладостное, что ему доводилось ощущать в своей жизни. Она прикрывает свои невозможные глаза и тянется за новым поцелуем, цепляется за плечи Такао и, кажется, перестаёт дышать вовсе.       — Дыши, лисица Мэй, дыши, — шепчет ей в губы Такао и целует жарче, требовательнее. Кажется, что его затягивает сокрушительный водоворот — ни вдохнуть, ни вынырнуть. Весь мир сужается до кольца рук, в котором сейчас заключен сам смысл его существования.       Мэй учится моментально, уступает, подстраивается под движения и приоткрывает губы просяще. Не поддаться искушению невозможно, он проходится языком по нижней губе и углубляет поцелуй. Она вся как тягучий золотистый мёд: сладкая, нежная — не оторваться. Время и звуки вокруг вокруг исчезают, перестают иметь значение — только она, только Мэй.       Когда Такао наконец отрывается от неё, ее глаза сияют ярче звёзд. Она отстраняется, но не размыкает объятий. Время возвращает свой привычный бег, звуки возвращаются; вокруг них словно разливается зажигательная смесь — взметается вверх кольцо огня.       — Талантливая, уникальная лисица Мэй, — шепчет Такао, находясь так близко к ней. — Этого ты хотела?       Она беспечно улыбается, облизывает яркие припухшие губы:       — Если мне придётся призывать огонь без помощи рук, я буду вспоминать этот момент. Спасибо, многомудрый дзёнин.       Такао фыркает.

***

      Мэй бегает каждое утро, произвольно перекидываясь в лису и обратно. Однажды она приводит с собой незнакомую девушку в легком летнем кимоно.       — Пояснения будут? — спрашивает Такао.       — Такао, познакомься, это Сино-Одори. Сино, это глава нашего клана, он вынесет окончательное решение.       Видимо, непонимание слишком ярко отражается на его лице, и Мэй снисходит до нормальных объяснений:       — Она ёкай, и я думаю, что мы должны взять её с собой в столицу. Я могу не сразу распознать óни, а она — сразу. Мы занимались, я объясняла основные правила этикета, рассказывала про поведение служанок. В изменённом облике она сможет прислуживать мне и наблюдать, в настоящем, если станет совсем туго — поможет.       Такао не может сдержать смешок: умница Мэй, все предусмотрела, озвучила все необходимые доводы, чтобы убедить.       — Как ты меняешься? Каков твой настоящий облик? — спрашивает он у Сино-Одори.       Та лучезарно улыбается и указывает на гребень в виде паука в замысловатой прическе. Вытаскивает его — и человеческая внешность стекает будто вода. Через несколько мгновений перед Такао стоит паукообразный ёкай.       — Впечатляет, — кивает Такао. — И почему ты хочешь сопровождать Мэй?       — Лиссичка умная, вернула гребень, ххоть и хвосст вссего один. Ххочу поссмотреть мир людей, защщитить лиссичку от óни, шшалко лиссичек.       Такао вдруг узнаёт её — это тот самый ёкай, который спрашивал про Мэй, когда она была в окия. Подружки, значит.       — Хорошо, — соглашается он, — мысль разумная, мне нравится идея с таким соглядатаем.       Сино-Одори возвращает гребень на место и постепенно превращается обратно в миловидную девушку, после чего низко кланяется Такао:       — Спасибо, господин, я не подведу.       Такао фыркает, и Мэй уходит провожать свою… подругу? Кто же их, ёкаев, разберёт…

***

      На исходе зимы Мэй демонстрирует навыки боя с веером. Подходящий тэссэн, разумеется, нашёлся: густо-синий, как ночное небо, с острыми стальными спицами. Покрутив и подбросив его впервые, Мэй комментирует:       — Тяжёлый. Но не тяжелее меча, научусь.       Сейчас она сражается с Сатоши деревянным веером. Скользит опасной змеёй, старается достать скользящим ударом живот противника. Сатоши уворачивается и обрушивает на неё меч, удар которого Мэй, не дрогнув, принимает на плоскость веера. Кружится, танцует: движения тонких рук рассинхронизированы с шагами, она путает, сбивает с ритма каждым действием. Мэй снова взмахивает веером наискось и промахивается: Сатоши так просто не сдастся. Она ускользает от подсечки, завершает вращение кувырком; миг — и легко поднимается за спиной, опуская веер ему на шею. Тут же отскакивает, щёлкает тэссэном, готовясь отражать новую атаку, но Сатоши не поднимается.       — Достаточно, — говорит Масамунэ.       Мэй задорно хмыкает и протягивает руку Сатоши, помогая подняться.       — С тобой тренироваться — только здоровье губить, — ворчит тот, растирая шею.       Мэй молча оттягивает воротник кимоно, демонстрируя узкий шрам.       — Да понял, я понял! — машет руками Сатоши. — Я до конца жизни буду твоей куклой для битья, с такими тренировками жизнь будет недолгой, правда. Быстрая, как веретено!       Кадзу выглядит не слишком довольным.       — Долго тянула с основной атакой, пушистая, выдохнуться могла. В настоящем бою что делать будешь?       — В настоящем бою я сожгу врага заживо, — беспечно отвечает Мэй, но под тяжелым взглядом становится серьезнее. — Хорошо, я поняла. Встанешь против меня, братишка?       Кадзу скептически осматривает её, но, быстро сдавшись под просящим взглядом, хмыкает и выходит на татами. Оглядывается по сторонам и приказывает:       — Настоящий тэссэн возьми.       Сатоши ахает, Масамунэ смотрит с любопытством, Такао молча готовится к представлению.       Щёлкает боевой веер, раскрываясь; Мэй лукаво выглядывает из-за острых спиц, Кадзу вытягивает закреплённый на предплечье узкий нож. Дальше движения неразлучников сливаются в одно размытое пятно, настолько оба быстры. Кадзу не чурается грязных приемов, и пару раз Мэй ощутимо прикладывается спиной о доски; впрочем, на ноги раз за разом вскакивает достаточно легко. Тэссэн со свистом рассекает воздух, Кадзу ножом блокирует атаку и прыжком уходит от подсечки. У Мэй будто открылось второе дыхание: атаки становятся сильнее и серьезнее, не боится навредить. В какой-то момент Кадзу оказывается на спине, Мэй, сидя сверху, упирает острые спицы в его горло; нож Кадзу давит ей под рёбра. Оба тяжело дышат, на лице Кадзу гуляет улыбка. Мэй недолго смотрит на него и смеётся, складывая и отбрасывая тэссэн. Нож Кадзу исчезает в рукаве. На ноги поднимаются вместе.       — Молодец, ловкая, — хвалит Кадзу. — Обычного противника уже уложила бы, правда, отмываться придётся.       — Да ей от любой атаки отмываться, — влезает Сатоши. — Видели бы вы, как она в горло одному тут вцепилась!       — Видели, — утешает его Кадзу.

***

      Заходит Хонг и сообщает, что недалеко на одном из постоялых дворов обретается отряд, который ищет девушку, похожую на Мэй. Мэй слегка бледнеет и сразу вся подбирается, как хищник, почуявший западню.       — Решили устроить облаву на лису, — тянет Кадзу.       — Надо проверить, — говорит Такао, — Мэй, специально для тебя разведка боем.       — Среди воинов могут быть óни, — вмешивается Масамунэ, — я тоже пойду.       — И я с вами, — говорит Сатоши и отвечает на вопросительный взгляд Кадзу, — что? По Масамунэ сразу видно, что он самурай — кто ж с самураями откровенничает? Мэй — девушка, с ней никто и говорить не станет, пока огнём не жахнет. А ты просто жуткий, с таким выражением лица вежливые вопросы не задают.       — Идите вместе, — даёт добро Такао.       Все уходят собираться, и Хонг указывает на тэссэн, оставленный Мэй:       — Что, неразлучники решили померяться умениями всерьёз? Как успехи у лисицы?       — Быстра и сильна, — отвечает Такао. — будь на месте Кадзу простой вояка — одолеет с легкостью. А в бою на местности ещё и пожар устроит.       — В сказках кицунэ обычно побеждают хитростью, а не острым веером, — Хонг качает головой.       — В сказках кицунэ не растут в клане ниндзя и не изучают человеческие заклинания, — разводит руками Такао.

***

      Ниндзя и Масамунэ возвращаются через несколько дней, когда вечер едва начинает заниматься. Весна только вступает в свои права, снег тает и размывает все дороги. Трое мужчин идут едва ли не по пояс заляпанные грязью, рядом трусит такая же грязная лисица — видимо, Мэй предпочла облик зверя личине промокшей до нитки девицы.       — Отмоемся, расскажем. Все нормально, — говорит Кадзу Такао и наклоняется к Мэй.       — Куда пойдёшь, рыжая? Домой или к дзёнину?       Лисица смешно фыркает и подбегает ближе к Такао. Остальные принимают ответ и расходятся. Разворачиваясь к дому, Такао слышит вопрос Сатоши:       — А ты Мэй понимаешь, даже когда она в облике лисы?..       Едва Такао открывает дверь в дом, лисица шмыгает мимо него и бежит в сторону купальни, оставляя на полу грязные пятна; оборачивается уже за перегородкой и кричит оттуда:       — Прости, дзёнин, я похожа на курицу, упавшую в канаву. Пришлось побегать, потом драться, а потом снова бегать. И дождь все время идёт.       Такао смеётся: непосредственность Мэй-ниндзя его подкупает. Кажется, это превращается в нездоровую традицию — отправлять мыться Мэй, не похожую ни на что, а встречать свежую и ухоженную.       Она выходит действительно посвежевшая, благоухающая травами и цветами, переодевшаяся в мужской костюм. Чёрный сёдзоку, закрывающий её от шеи до лодыжек, подчеркивает великолепную тонкую фигурку, и у Такао пересыхает во рту. Мэй перехватывает его тёмный взгляд и тонко улыбается:       — Прости, Такао, — голос чарующий, вкрадчивый, — чистое кимоно захватить было негде. А хранить свою одежду у тебя — недопустимо.       — А что же тогда допустимо? — контролировать хрипотцу в собственном голосе, когда Мэй такая, решительно невозможно.       Она подходит ближе и толкает Такао к стене. В глазах пляшет лисий огонь, когда Мэй прижимается своими губами к его. Она смелее, чем в прошлый раз — прикусывает его губы, охотно раскрывает рот под встречным напором. Спиной Такао ощущает деревянные панели, грудью — горячую девичью фигурку, что он вжимает в себя. Не напрягаясь, Такао меняет их местами; Мэй смотрит хмельно, притягивает к себе, путает пальцы в его волосах. Он опускается поцелуями к белой шее, прикусывает бьющуюся жилку; чуть ослабляет воротник, проводит языком по узкому шраму.       Мэй сладко выдыхает, и он теряется в этих вздохах. Вся она напряжена, как тугая тетива, тронь — и зазвенит под чуткими пальцами. Такао оглаживает её бока, наслаждаясь дрожью под ладонями; Мэй выгибается навстречу и стонет, тянется за новым поцелуем, спешит вернуть ласку. Воздух ощущается густым и горячим, Такао распаляется всё сильнее и с трудом держит себя в руках.       — Подожди, Мэй, подожди… — с трудом фокусируется на таком желанном лице, прижимается своим лбом к её, пылающему, как в лихорадке. — Скоро остальные придут, пора остановиться.       Взгляд Мэй проясняется, она целует напоследок жадно и кивает.       — Да… Да, ты прав. Пойду умоюсь.       Когда она уходит, Такао подавляет порыв побиться лбом о деревянную обшивку и застонать. Многомудрый дзёнин, как же. Слетел с катушек, как мальчишка, и забыл обо всем, стоило Мэй призывно приоткрыть манящие губы. Он несколько раз вдыхает и выдыхает, успокаиваясь окончательно.       Мэй заканчивает заваривать чай, когда все причастные собираются в доме Такао.       — Отряд, одиннадцать человек, командир — óни, — говорит Кадзу, принимая чашку из ее рук.       — Как все прошло? — спрашивает Такао.       — Познавательно, — холодно отвечает Мэй, видимо, мысленно возвращаясь к заданию.       — Ну, по крайней мере, мы почистили постоялый двор, — хмыкает Сатоши. — Если хозяину хватит ума не болтать и закопать тела подальше, дела у него пойдут в гору, без пьяных вояк-то.       — Всех поймали? — уточняет Такао.       — Всех, один попытался сбежать, но Мэй помогла ему вернуться. Эх дзёнин, видел бы ты ту огненную плеть… — мечтательно тянет Сатоши.       — Что с óни? — Такао смотрит на Масамунэ.       — Не он, — коротко отвечает тот. — Но мы пообщались.       — Да не тяните вы! — Мэй начинает раздражаться. — Кто привратник, óни не знал. Зато знал про Врата. На моей руке — печать от Врат в Нараку.       — А что в Нараке?       — Не знаю. Ещё больше óни? Рэйки? Другая нечисть? Я не хотела бы проверять.       — Вот поэтому мы и должны уничтожить Врата, — подводит черту Масамунэ.       — Пушистая, завтра собираемся, послезавтра уходим, — говорит Кадзу. Мэй едва заметно дергается, но кивает.

***

      Следующий день полон хлопот — собирают вещи, Масамунэ полирует меч и договаривается с Кадзу, в чей багаж сложат тэссэн Мэй, Такао ещё раз проверяет все необходимые бумаги и документы; сама Мэй складывает кимоно, соответствующие её новому положению, перебирает заколки и ажурные спицы, перешучивается с Сатоши, вызвавшимся помочь. Такао отзывает Кадзу в сторону и просит:       — Помнишь тот магазинчик с украшениями на главной улице? Отведи туда Мэй, пусть выберет, что захочет.       Кадзу некоторое время рассматривает его, а затем кивает.       Наконец все необходимые дела завершены, и все расходятся отдыхать перед следующим, сложным и туманным, этапом.       А когда на небе загораются первые звёзды, приходит она. Мэй. Такао не задаёт никаких вопросов, лишь берет её за руку и ведёт в спальню.       — Я должна предупредить, — она шепчет, пока Такао покрывает легкими поцелуями её скулы, губы и подрагивающие веки, — я не гейша, майко. Я не… не прошла обряд.       — Я знаю, — он шепчет в ответ. — Своенравная лисица пошла против правил и не стала ложиться в постель с тем, кого не желает.       Такао отходит на шаг и под мерцающим медовым взглядом распускает пояс кимоно.       — Вот я перед тобой. Бери, если пожелаешь.       Мэй зеркалит его движения, прохладный шёлк шуршит под тонкими пальцами, пока она развязывает свой пояс:       — Вот я перед тобой, Такао. Бери, если пожелаешь.       Больше они не разговаривают. Мэй неправдоподобно великолепна в своей наготе. Сильные ноги обхватывают его бока, когда Такао ложится сверху, накрывая всю ее собой. Мэй закусывает губу и выгибается под жадными губами, гуляющими по её телу. Кожа её ещё мягче и нежнее, чем представлялось бессонными ночами. Руки, уверенно владеющие тяжелым боевым веером и способные сворачивать врагам шеи, в его постели лишь ласково оглаживают плечи и скользят по спине. Глаза, в которых могут гореть гнев и ярость, презрение и веселье — затуманены от горячих ласк.       Такао старается быть неторопливым и аккуратным, впервые проникая в разгоряченное тело под ним. Мэй жмурится, замирает — а затем вся расслабляется, приоткрывает пересохшие губы и шепчет:       — Ещё… — скрещивает лодыжки у него за спиной и сама подаётся навстречу, и снова ахает, но уже не от боли.       Такао кажется, что до этой ночи он словно ходил по туманному предрассветному лесу — и вот наконец вышел за открытую поляну, залитую ярким утренним солнцем.       Быть с Мэй — это будто вдохнуть наконец полной грудью. Она нежная и чувственная, и дикая, и ненасытная — стонет несдержанно и оставляет на его спине красные полосы, которые завтра будут сладко саднить.       Мэй распахивает глаза, и Такао тонет в золотых всполохах, не желая выныривать никогда. Она угадывает его движения, подаётся навстречу; кажется, ещё немного — и вспыхнет сам воздух.       — Сдержанный, спокойный дзёнин, — горячий шепот, — отпусти себя.       И Такао обрушивается на неё — губами, языком, всем собой. Мэй запрокидывает голову и почти кричит.       Хочется закрыть глаза, но он продолжает смотреть, впитывать. Путь ниндзя яркий и короткий, как пламя, которое раз за разом призывает Мэй; неизвестно, что будет завтра, и будет ли у них это завтра. Но сегодня, здесь, с ним, под ним — она его.       Почти до самого утра они не смыкают глаз, раз за разом сплетаясь в жарких объятиях, пока наконец не засыпают, утомленные и насытившиеся друг другом.       На следующий день Мэй, Кадзу и Масамунэ с Сино-Одори отбывают в столицу.