Змеи и струны

      Медуза, одетая, убранная до рассвета, ждала в спаленке. Змеи ёрзали по затылку и шее, Медуза теребила красные бусы. Беззвучно приоткрылась дверь, поманил перст, показалось аксамитовое зарукавье с яхонтовыми пуговицами. Медуза, подобрав подол, осторожно кралась за Кощеем по спящему замку. По-татьски они покидали дворец, минуя постовую стражу, скованную сонным мороком, просочились в лес сквозь ворота, по-настоящему выдохнув только в чаще, пробуждаемой перещёлкиванием первых птиц.       — Полдела сделано, — хмуровато проронил Кощей. — Осталось к камню вперёд волхва прийти, стар он да ленив — успеется.       — Благодарю тебя, Кощей, — отозвалась Медуза, путаясь в роскошном платье. — Согрела моё сердце вчерашняя весточка.       — Ты выучила?       — Наизусть. На… назубок, так по-здешнему? С исправлениями. От себя.       — Иного я и не ждал, — хмыкнул Кощей. — Волнуешься? Змеи беспокоятся. Мне вот интересно, а вы болтаете?       — Кощей, как я тебе со змеями поговорю? Я на пиру к Горынычу подсяду, для рептильей беседы. Синяя и пятнистая весь полёт к нему рвались, как мёдом… не помню, — на полуслове поморщилась Медуза.       — Намазано, — подсказал Кощей, взбираясь по лысоватому взгорку и утягивая Медузу за собой.       В утренней дымке маячил слоистый камень, воронкообразно сужающийся книзу. Медуза сглотнула.       — Ладно тебе. — Кощей безбоязненно подошёл к алтарю и начертал знаки угольком, по волшебству легшем в ладонь. Медуза, следуя записке, вытащила земляные свечи из левого рукава и прилепила дрожащими пальцами.       — Мы не зажжём их? — робко полюбопытствовала она.       — Они загорятся сами. То есть, должны загореться. Пора.       Кощей повернулся к Медузе, распуская из оберега длинный плат. Она с трудом встретила ласкающий взгляд, вдруг увидев черты лица: разлёт бровей, тонкий нос с горбинкой, узкие губы, сложенные в ободряющую улыбку. Медуза слегка кивнула; Кощей сжал её руку и обернул тканью втрое.       — Союз наш клятвами первоначал скрепим, нельзя их нам нарушить. — Кощей глубоко вдохнул. — Клянусь отцом бессмертным, чья кровь дарует силы мне: Медуза, защитником твоим я буду в этой жизни.       Медуза впитывала жар ладони и холод гладкого шëлка извне, задорные искры, блистающие в янтарных глазах.       — Кощей, Лахесис ты бесценный дар, клянусь я кровью божества, как Кето Форкию была верна — так и я тебя в этой жизни не предам.       Вскрикнула выпь, и лес затаился в почтительном ожидании.       Медуза запрокинула голову, смежила веки, наслаждаясь прикосновением мягких, влажных, желанных губ.       И свечи…

…вспыхнули.

***

      Поварня кипела и бушевала, душное марево из пара и мучной взвеси заменило воздух. Нянюшка сновала тут и там, снимая пробы, заглядывая в чугунки, добавляя соль и изысканные специи, когда со скорбным улюлюканьем ворвались помятые, заполошно взмокшие ведьмы.       — Беда! Невеста сбежала! В светлице постель пуста, холодна! Облетели на мётлах полцарства, и духу нет!       Перезвякнули брошенные половники, прокатилась ахающая волна, приглушенная прижатыми запонами и прихватками.       — Сильно не переживайте, Кощей тоже запропастился, — гудела одаль чешуйчатая морда, прободав ставни, — м-м-м, свежатинка, закиньте чего путного, — и Горыныч выразительно облизнул котёлок.       — Недоварено ышшо!.. — окрикнула Нянюшка, отмахивая раздвоенный язык полотенцем. — Как запропастился?..       — Знамо как, — клацнула прожорливая пасть, — взял да исчез. Поди милуются с невестушкой, а вы разголосились.       Ведьмы утекали втихую, подворовывая блюда-лодочки и расписные кувшины.       — До свадьбы увидались — Горе нам, семь лет нещастий — Знак дурной, ой ли… — шушукались стряпухи.       — Ну-ка цыц! Неча поклёп наводить, ворóны! — для убедительности Нянюшка грозила кочергой. — Пеките да парьте, да столы накрывайте! У владыки служба важная, туды и делся! — Нянюшка утёрла глаза согнутым пальцем. — Ох, Кощеюшка, шалая голова…       Горыныч, не стерпев, сунул нос в бочонок с квашенкой.       — Идут, — шелестела дубрава.       — Идут, — клокотала топь.       — Идут! — перекликнулись дозорные. — Руки обвязаны!       Стрельцы трубили величавую приветственную песнь.       — Мать честная, — охнула Нянюшка. — Без волхва! Дуня, Марфа, шустро: каравай! мёд! Горыныч, задержи их!       — Правая голова видит, что и так задержали, — чавкая капустой, заявила средняя.       — Насыщаемся все, а вкушаешь ты! Очередь! — грохотала левая морда, тараня стену близ окошка.       — Тьфу на вас!.. — сердилась Нянюшка, устилая подносы.

***

      Медуза восторженно наглаживала медведя, развалившегося на дворцовых ступенях; Кощей присутствовал снисходительно, обменявшись с Михайло Потапычем понимающими взглядами. Нянюшка по-ошпаренному вылетела на крылечко, за спиной её мерцали ещё с двадцаток любопытных глаз.       — Молодые! — воодушевлëнно завопила она, — Птенчики мои!       Чья-то волосистая лапка порывисто швырнула жменю пшеницы в громоздко поднимающегося медведя. Кощей не смеялся из последних сил, Медуза вертелась, осматривая праздничные флажки на козырьке, и змеи гонялись вместе.       — Будь семья сурицей сладка, караваем полна и рушником бела!       — Шутихи! — хором гикнули Горынычевы головы и исторгли ввысь огненные струи.       Медуза возликовала. Кощей собрал плат в печатку, тронул локтем Медузин бок, напоминая о Нянюшке, застывшей в полупоклоне.       — Хлеб отламывай, пей залпом, кубок разбей, — прошептал он, отщипывая кусочек.       Медуза обтёрла понёвой медвежью шерсть и подцепила на каравае красивую косичку. Наконец, супруги угостили друг друга (Кощей едва прожевал), махнули сурицы, махнули кубки и под всеобщий топот прошествовали в тронный зал.       Гости, целенаправленно голодавшие с вечера, накинулись на кулебяки и расстегаи, говядину и зверину с углей, блины складывали сразу два, прикусывая икоркой, солёной рыбой и маслом.        Кощей с достоинством подал Медузе, уплетающей за обе щёки, чарку на длинной ножке.       — Я не понял, зачем оно надо, — предупредил он, — но Горыныч умница, вчера смотался в южный край. В кладовой этого добра таз и два ящика.       Медуза восхищённо набрала в ложку тёмно-алые зёрна. Спелый, терпкий до горечи гранат вязал рот густым соком.       — Гранат символизирует изобилие и любовные узы, — пояснила Медуза, облизывая клыки, — Афродита посадила первое дерево, весь пантеон отойти не мог. Аид его выкопал под шумок и унёс к себе. Ну, отбирать охотников нет, Кроноса старший сын...       Кощей бойко поддакивал, потеряв нить повествования на втором незнакомом имени. Медуза дошла до Персефоны, о которой тоже Кощей и слыхом не слыхивал, как влетел набаламученный волхв, потрясая кованными венцами.       — Я Сварога наместник! Поругание невиданное! Произвол!       Притих булькающий зал.       — Ты. слуга. Кузнеца. обряд принят, свечи зажглись. Поспоришь с моим словом? — объявил Кощей. Волхв пыжился, отдувался, но молчал. — Садись. Ешь.       — Сварог... кузнец... Гефест, — бормотала Медуза, соображая со скрипом. — Ой, нашёл чем гордиться. Гефеста однажды Дионис подпоил, и на Олимпе та-а-кое было...       Сытое, соловое сонмище вдалось в пляски, игрища и заумные беседы. Ведьмы, раздвинув посуду, выкладывали на скатерти что-то мудрёное из самоцветов, травных пучков, огарков и наборных цветных рисунков, оголтело споря. Аука вымогал лото у левой Горынычевой морды, а Лихо, к торжеству намытое до пушистости, дурило Ягу перевёрнутыми стаканами. Кощей обожал эту кутерьму всей душой и Медузу, трещавшую под ухом, всем сердцем.       — Чай, неймётся уж Царю и калинушки отведать? — едко поинтересовалась Кикимора.       — Скачет соболь за куницей, — спьяну заорал Леший, — вереницей, вереницей...       — На пару к Касьяну сошлю, — оборвал Кощей. — Кстати, а где он?       — Не по нутру ему роздых, — растерялась Нянюшка, полагая предмет известным. — Не поверишь, Кошенька, сани чинить взялся. Готовь, мол, летом...       — Прекрасное занятие, — фыркнул Кощей, — своевременное. Пирога хоть отнесите всея Нави труженику. За старания... Кикимора, позаботься.       Медуза, ночью почти не спавшая, подстраивалась виском на Кощеево плечо, снимая ногами черевички. Тревога, мучавшая её, рассеялась на капище; щедрая трапеза и ягодное вино, подливаемое ловкой чашницей, разнежили тело. Кощей сидел нарочито, но юркая крапчатая змейка с завидным упрямством гнездилась на воротнике, Медуза тяжелела, расточая дурман, и Кощей сдался.       — Я её спать уложу и сам вздремну, — вполголоса сказал он Нянюшке. — Что случись, будите.       Нянюшка качнула подбородком. Кощей подмигнул Горынычу, и тот изобразил головами бортника, говорящую липу и пчелиный рой. Жадные зрители незамедлительно опахнули вниманием сивую байку.       — Хороша должея!.. — хлопали русалки, расплëскивая воду из кадок. — Так и блазнит!       Нечисть гоготала, икала и присвистывала, а Кощей ускользал, бубня «тише, тише, баиньки» на сквозьсонное ворчание Медузы.