Шаг; два, три

Бал и в самом деле поражает воображение. Зал блестит, переливается, сверкает, затопленный ярким светом хрустальных люстр. Натёртые полы, зеркала на стенах, развешенные тут и там украшения - всё это завораживает, привлекает взгляд. Но больше всего притаившемуся в тени колонны Саше нравятся пышные бальные платья женщин, что кружатся в танцах со своими кавалерами. Юбки шелестят, складываясь вокруг ног хозяек причудливыми бутонами цветов. Переливаются всеми цветами расшитые самоцветами корсеты. Бренчат жемчуга на нитках и сияют броши, заколки, серьги. Всё это кружится каруселью, смазывается в пёструю полосу, и Саша смотрит во все глаза, стараясь запомнить каждое мгновение. Не в первый раз он наблюдает бал, но каждый раз отдельно впечатляет. Впрочем, если говорить честно, изрядная доля внимания Саши прикована всё-таки не к прекрасным разодетым барышням, из-за которых зал напоминает полную изящных цветов корзину. Нет, чаще всего глаза Саши устремляются к центру зала, где дамы сменяют одна другую, но кавалер остаётся неизменным. Разодетый в тёмно-красный бархат, с золотыми эполетами на плечах, кисти которых напоминают пряди мягких золотых волос, кавалер этот раздаёт всем вокруг лучезарные улыбки, рассыпается в обольщающих комплиментах и в целом выглядит хозяином этого вечера, на деле им не являясь. - Хотел бы я быть похожим на вас, Михаил Юрьевич... - негромко вздыхает Саша, прижимаясь ладонями к колонне, выглядывая из-за неё украдкой и чувствуя себя тенью, призраком. Правда в том, что Саша совершенно не похож на того, по кому сбивается с ритма его сердце. Годы, десятилетия пролетели, и в настоящем Саша по людским меркам выглядит на семнадцать и весьма хорош собой: высокий, статный, красив лицом, и кудри на голове напоминают вырезанные из меди искусные завитки. Вот только всё это внешнее и пустое. Да, красив, да, статен, только Саша совсем не умеет всем этим пользоваться. Конечно, Михаил Юрьевич хороший учитель, но порой Саше кажется, что он просто не создан для высшего света; и это при том, что он является столицей. «Не думай так», - одёргивает он себя. - «Отец не хотел бы, чтобы ты думал так о себе». Но правда в том, что Саша не может не думать так. Пётр Алексеевич, будь он рядом, направил бы его, подбодрил, нашёл правильные слова, чтобы поднять его самооценку, но... Его нет рядом, и никогда уже не будет. Саша остался один, и вокруг него вечные интриги и заговоры, с мнением его едва ли считаются, а Михаил Юрьевич... Что ж, Михаил Юрьевич сам дал понять, что именно видит в его лице, тем подарком - пустое место. И пусть в настоящем их отношения куда теплее, это не значит, что Москва смягчился в его отношении: как считал юным глупцом с наивными надеждами, так и считает. Саша старается не обижаться, правда, особенно с учётом того, сколько прожитых лет и опыта у Москвы за спиной, и всё же... Всё же его сердце рвётся на части, и в такие моменты, в такие вечера, как этот, ему просто хочется раствориться в сумраке подступающей ночи, оставив всё за спиной. - Так-так-так, - слышится вдруг у него за этой самой спиной. - И что это вы прячетесь здесь, будто вор, Александр? Встрепенувшись, Саша бросает откровенно паникующий взгляд в центр зала, не замечает там «рубин» этого вечера и резко разворачивается на каблуках; почти влетает носом в чужую грудную клетку и тут же отшатывается, заливаясь румянцем, потому что... От стоящего перед ним Москвы пышет жаром. Он немного взъерошенный и раскрасневшийся после танцев и нескольких бокалов вина. Обоняние улавливает запах какой-то свежести - кажется, это духи? Саша не знает, запах это Михаила Юрьевича или флёр, что остался на нём отпечатком после танца с очередной придворной дамой, но ему нравится. А вот что ему не нравится, так это откровенно насмешливая улыбка на чужих тонких губах. «Ну вот, сейчас начнётся», - обречённо понимает он, мысленно готовясь к очередному унижению. Конечно, Михаил Юрьевич вежлив с ним и соблюдает этикет, но это не отменяет того факта, что его методы обучения часто сомнительны. Быть может, он просто не привык учить. Быть может, настолько ненавидит это дело, что отводит душу на Саше. А может, он просто знает, как часто Саше неудобно за самого себя, за само своё существование - которым он насолил, как оказалось, очень многим - и именно поэтому всё чаще использует метод позора. Метод, конечно, действенный - Саша отлично помнит каждую секунду своего унижения, и причина покраснения ушей навсегда отпечатывается в его голове - но после не хочется не то, что в люди выходить, нос из своей комнаты показывать. А Михаил Юрьевич едва не за шкирку, но вытаскивает - говорит, подобный стресс хорошо, а главное, быстро закалит его и научит держать лицо. - Я жду ответа, Александр, - вновь подаёт голос Михаил Юрьевич. Саша поднимает на него взгляд, чтобы хотя бы попытаться что-нибудь ответить, да так и замирает с приоткрытым губами, потому что как раз в этот момент Москва решил привести себя в относительный порядок, и его пальцы скользят сквозь золото волос, те бликуют, подхватывая отблески люстр из тени колонны, и это так красиво, что у Саши становится тесно в груди. Вот об этом он и говорил. Михаил Юрьевич совсем не такой, как он. Он умеет вести разговоры и переводить темы, умело вплетает в свою речь комплименты и завуалированные упрёки и восхитителен в использовании своего обаяния. Он настолько совершенен, что может просто стоять вот так, блуждая взглядом по пёстрой толпе, и все вокруг него будут замирать и лишаться дыхания или же, наоборот, рассыпаться в томных вздохах. Быть может, это потому что Михаил Юрьевич везде и всегда чувствует себя королём положения? Быть может, это потому что он знает о своей значимости и авторитете? Саша не знает наверняка. Что он знает, так это то, что готов стоять в первом ряду этой толпы, глядя снизу вверх на золотой ореол волос вокруг чужой головы и от всей души восторгаясь. - Что ж, как всегда не можете найтись с ответом сразу, - замечает Михаил Юрьевич, стреляя в него снисходительно-недовольным взглядом; а после вдруг протягивает ладонь. - Пусть так. В любом случае, я подошёл к вам, потому что хотел узнать совсем о другом. - О чём? - робко спрашивает Саша, осторожно вкладывая в чужую руку свою ладонь. - Ну как же, - усмехается Михаил Юрьевич, и его глаза вспыхивают озорным блеском. - Мне стало интересно, насколько хорошо танцует ненаглядная столица Российской Империи. Сердце Саши ухает куда-то в желудок - он так и знал. Когда синие глаза Михаила Юрьевича вот так блестят, это всегда не к добру. Невольно Саша поворачивает голову в сторону переполненного зала, и у него немеют кончики пальцев. Во рту пересыхает, в коленях появляется нехорошая слабость, и... Нет. Только не так. Не перед всеми этими гостями. Одно дело - заморские послы или местные представители нижних ступеней власти, или ещё кто угодно, с кем Саша может встретиться в следующий раз только через полгода, а то и год. К тому же, позориться за закрытыми дверями рабочих кабинетов совсем не то же самое, что сесть в лужу посреди полного зала гостей. А это будет именно центр, потому что Михаил Юрьевич наверняка захочет, чтобы на них обратили внимание все, кому не лень. - Пожалуйста, не надо, - шепчет он, отворачиваясь от вгоняющего в панику зала и вновь заглядывая в синие глаза. - Пожалуйста, Михаил Юрьевич, я что угодно для вас сделаю, только, пожалуйста, не надо... - О чём вы говорите, Александр? - вскидывает брови Москва. На его лице отпечатывается искреннее удивление, и Саше неважно, пуста или нет эта надежда - мысленно он вцепляется в неё руками и ногами, вгрызается зубами, чтобы удержать. - Вы ведь знаете, что я не умею танцевать, - умоляюще смотрит он. - Пожалуйста, не позорьте меня перед гостями. Я научусь, обязательно! Но только не так, Михаил Юрьевич, пожалуйста... - Так, стоп, - обрывает его лепет Москва; знакомым движением массирует переносицу. - Я не понимаю, о чём вы. Откуда бы мне знать, что вы не умеете танцевать? Это уж точно не моя забота, а на вашу долю уже выпало изрядное количество балов, разве не так? Не прятались же вы все празднества за колоннами? - Это не всегда были колонны, - ляпает Саша; и тут же краснеет до ушей от неловкости. «Боже, дай мне терпения», - так и читается на лице закатившего глаза Михаила Юрьевича. И Саша уже собирается начать извиняться, как его руку крепко сжимают, а после за неё же утягивают куда-то в сторону. «Куда-то» оказывается распахнутыми дверями, ведущими на балконную террасу, на которую никто не выходит из-за царящего снаружи холода, но Саша не успевает ни облегчённо выдохнуть из-за того, что его не потащили в зал, ни спросить, почему они вышли наружу, ни чего-либо ещё. Потому что Михаил Юрьевич резко останавливается и оборачивается, и опять врезавшийся в его грудную клетку своей Саша только и может, что замереть, заворожено глядя в ловящие золотые отблески из зала глаза. - Вальс, - припечатывает Михаил Юрьевич, разрушая видимое только глазу Саши волшебство, сотканное из облика его кумира и оконных отсветов, что почти заставляют волосы на голове Москвы светиться. - Я научу вас прямо здесь и сейчас, и если вы не запомните этот банальный счёт, я не знаю, что с вами сделаю - впереди ещё целый вечер. Саше бы испугаться, потому что уж он-то хорошо знает о чужой заточенной на наказания фантазии, однако его пульс так грохочет в ушах, что он едва ли слышит ощутимо угрожающие ноты. Всё, что он может, это смотреть широко распахнутыми глазами в чужое - красивое, всегда такое красивое - лицо и чувствовать, как превращается в куклу. Потому что Михаил Юрьевич так близко к нему, и снова Саша чувствует этот свежий аромат, а чужая грудная клетка такая тёплая, и рука в его руке надёжная. Когда Михаил Юрьевич закручивает его в «па», придерживая за талию - там горит, словно приложили грелку - пряди его волос вслед за движением тела описывают полукруг, будто дирижируя в такт музыке, что начала литься из зала, помогая им в обучении. Если это можно назвать обучением. Потому что Саша не думает, не анализирует и не запоминает. Он плывёт, плывёт, плывёт в чужих полуобъятиях, и его голову вдруг посещает мысль о том, что теперь он понимает, отчего барышни вечно так волнуются перед балами. Ещё бы! Получить шанс оказаться так близко с объектом своих воздыханий, иметь возможность законно прикоснуться и чтобы без косых взглядов и нехороших шепотков? О, Саша так рад в эту минуту, что никто не додумался озаботиться тем, чтобы научить его танцевать. Это всегда был этикет и политика, умение вести переговоры и история, но танцы - как-то они выпали из списка ученических дел. - Запомнили? - спрашивает Михаил Юрьевич, когда музыка в зале затихает, и слышатся аплодисменты. - Нет, - растерянно признаётся Саша; и вдруг откуда-то набирается смелости почти нахально улыбнуться в ответ на хмурый взгляд. - Кажется, сейчас будет ещё один вальс. Вы могли бы показать мне ещё раз, Михаил Юрьевич. В конце концов, если я опозорюсь, всех заинтересует, кто учил меня танцевать, и я могу случайно раскрыть ваше имя. - Какая наглость, - наполовину возмущённо, наполовину почти восхищённо отвечает Москва; а после резко притягивает Сашу к себе вплотную за талию и шепчет ему в самое ухо. - Лучше бы вы научились быстро находиться с ответом, чем дерзить, Александр. Однако я преподам вам ещё один урок. И если вы не справитесь, мы отправимся прямиком в центр зала. Уж я как-нибудь переживу несколько сплетен о своей преподавательской бездарности, заплатив за это вашим стыдом. Саша готов заплатить чем угодно и за что угодно в этот момент. Его лицо, шея, уши - всё горит от притока крови из-за откровенно обольстительного шёпота на ухо. И снова, Михаил Юрьевич умеет делать то, что ему неподвластно: зарождать слабость в коленях и угрожать таким сладким голосом, что хочется стечь к его ногам. Но Саша быстро берёт себя в руки, вскидывает подбородок и выпрямляет спину. В конце концов, он не какая-то млеющая барышня! Но важнее, конечно, тот факт, что если он оплошает во второй раз, Михаил Юрьевич может и не потащит его в центр зала, но оставит одного так точно. Снова смотреть со стороны, как он, весь такой блистательный и прекрасный, танцует с вереницей напомаженных женщин? Если можно избежать этого - ни за что.

***

- Ты явно вспоминаешь что-то приятное. Обернувшись на родной и любимый голос, Саша мягко улыбается. И снова золото волос, и снова рубиновая одежда, и снова этот озорной блеск в глазах, но - на дворе двадцать первый век, а в бальном зале не настоящая знать, всего лишь костюмированная вечеринка; гости по большей части состоят из городов. - Вспомнил о том, как ты учил меня танцевать, - признаётся он, когда Миша оказывается вплотную и приобнимает его за талию. - Я удивлён, что ты тогда чему-то научился. Мне казалось, ты вот-вот упадёшь в обморок в моих руках, - усмехается Миша и оставляет на его щеке лёгкий поцелуй. - Твои чувства были так очевидны. - Зато твои - нет, - фыркает Саша, откидываясь на его грудь и вновь начиная блуждать взглядом по залу. - Я верил, что тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной и позорить. - Может быть, чуть-чуть, - не отрицает Миша, опуская подбородок на его плечо. - Но, веришь ты или нет, я подошёл к тебе тогда, чтобы воспользоваться возможностью. Я не знал, что ты не умеешь танцевать, но был очень рад узнать, что мне предстоит стать твоим учителем. - И поэтому ты придирался ко мне все восемь танцев? - смеётся Саша. - А чего ты хотел? - возмущённо интересуется Миша. - Весь такой юный и хорошенький. Кудри на голове, розовые щёки, наивные глаза и все цвета, что я так люблю в тебе, в одежде - синий, серебряный, белый. Ты был так хорош тем вечером, что я постоянно искал тебя взглядом. Как я мог допустить, чтобы в тебя запустила когти какая-нибудь юная профурсетка? Половина дам, что танцевали со мной, согласились на танец лишь для того, чтобы выпытать побольше информации о тебе. - Ты невыносим, - вздыхает Саша, качая головой. Но, тем не менее, в его груди от чужого признания рождается волнующее сладкое тепло. Потому что, пусть он и не может вернуться в прошлое и рассказать самому себе правду, ему приятно знать, что тогда, в далёком прошлом, он не навоображал себе полные искр флирта улыбки Миши, его смягчившиеся под конец взгляды и то, как бережно его держали в своём кольце крепкие, сильные, всегда такие надёжные для него руки. - Мой костюм для этой вечеринки как-то связан с тем вечером? - уточняет Саша, передёргивая плечами, отчего серебряные эполеты шелестят длинными кисточками в такт заигравшему вальсу. Миша негромко смеётся; а после обходит его полукругом, чинно кланяется и, сверкая озорными глазами из-под выбившейся и упавшей на глаза пряди чёлки, предлагает облачённую в белую перчатку ладонь.

|End|