The Master and the Puppet (Мастер и Кукла)

      Мастер постучался к ней в дверь около половины третьего ночи.       — Собирайся, Кукла-Софа, — процедил он прокуренным голосом, нервно оглаживая и без того зализанную до невозможности причёску. В неверном свете фонарей блеснули тяжёлым серебром старые перстни на его пальцах. — Клиент.       — Постоянный? — Удивить Софию срочным ночным вызовом было сложно. Привыкла к двадцати двум годам, за семь-то лет постоянной работы. Тяжела доля куклы. Хотя, если вдуматься…       — Новенький, — буркнул Мастер. Не разуваясь прошёл на кухню. Кукла только посторонилась и слегка вздохнула, наблюдая, как расплываются по светлому ламинату грязные следы. Взревела кофемолка. — Давай, разомнись как следует. Танцевать будешь. Час на сборы у тебя есть. Полный парад, всё по высшему разряду.       — Такой требовательный? — София, не стесняясь Мастера, — чего он там не видел? — скинула ночнушку, быстро натянула мягкий тренировочный костюм и принялась разогревать бёдра и голени. Растяжка при танце — первое дело. Кофемолка заткнулась, мягко забурчала её старшая сестра, превращая кипяток и остро пахнущий порошок в бодрящий напиток.       — Ещё какой. — Мастер вышел с кухни, прихлёбывая из кружки. Вторую поставил на подоконник — остывать. Приподнявшись на цыпочки, открыл форточку, чиркнул зажигалкой и принялся наблюдать, как разогревается девушка. София знала за своим Мастером — Даниилом — его две маленькие слабости. «Акт медленного суицида», как он шутя называл сигарету под кофе. И разминки кукол.       — Какой образ работаем? — София потянулась всем телом, прогнала «волну» руками от кончиков пальцев до кончиков пальцев и встала к балетному станку.       — «Порочная невинность». — Окурок полетел в форточку, и тут же последовал новый щелчок кремня о металл.       — Старовата я для игр в школьниц, — вздохнула кукла. — А ну как не клюнет?       — Фигура и рост у тебя что надо, не напрашивайся на дешёвые комплименты, — фыркнул Даниил. — И потом, один хрен, сейчас больше никого. Саманта в пригороде — к постояннику выехала по срочному. Азиль и Стефанка отдыхают после вчерашней оргии.       — А Роза? — София выгнулась, встала на мостик, прошлась туда-сюда, поглядывая на себя в зеркало, и осталась довольна.       — Роза работает без году неделя, — отмахнулся Мастер, едва не расплескав остатки содержимого кружки. — Остальные и того меньше. Куда ей к новенькому? А ты у нас Кукла опытная, надёжная. Точно не подведёшь.       — Куда я денусь…       Некоторое время прошло в сосредоточенном молчании. Мастер, похмыкивая в усы, листал небрежно брошенный на угол стола журнал «Безумие Моды». Кукла методично приводила заспанное тело в порядок.       Закончив с необходимым, она подошла к платяному шкафу и придирчиво осмотрела набор костюмов.       — Гёрл-скаут пойдёт, Дань? — не оборачиваясь, бросила она через плечо. — Школьницу у меня Роза стрельнула, да так и не отдала, стерва малолетняя…       — Не ругайся. — Мастер отложил журнал, подошёл, глянул кукле через плечо в недра шкафа. — А пионерка у тебя есть?       — Ностальгия по родине замучила?       — Вроде того.       — Сейчас, соображу. Белая блузка чистая точно была, юбочка плиссированная тёмная тоже. И галстук красный был. Правда, классический, от Джоанны. Повяжешь как надо?       — Там, блин, форма совсем другая… Лучше шарфик какой-нибудь небольшой красный найди. Только не газовый.       — Был! Точно был, сейчас найду. Вот он. Только не шарфик, платок. Пойдёт? Косметики тогда по минимуму?       — Ещё лучше, — Мастер опять отошёл к окну и принялся возиться с выданной красной косынкой. — Да, не увлекайся боевым раскрасом. Невинность всё-таки. Хоть и порочная.       — Тогда по дороге накрашусь. — София с благодарностью приняла остывший до приятной температуры напиток. На ощупь, привычно, достала из коробочки на столе нужную капсулу, закинула в рот и запила большим глотком. — Где работаем хоть, Дань?       — Частный дом. — Мастер усмехнулся. — Приличный, не как всегда. Будет тебе внеочередной взнос на безбедную пенсию.       — Мелочь, а приятно. Хоть опять дрянной жратвой не провоняю.       — Именно. Поставь кружку. Повернись. Волосы в гладкий хвостик, не выёживаемся. Вот так. Красотка как есть. А ну, салют отдай?       София, как смогла, изобразила когда-то виденный в документальном фильме пионерский салют.       Даниил скривился и покачал головой.       — Кукла ты, Кукла и есть, — беззлобно укорил он её. — Владимир Ильич осуждает. Ладно, поехали, что ли?       — Как скажешь, товарищ вожатый, — тоненько пропела София, скромно опуская взгляд и теребя подол юбочки. Мастер чуть вздрогнул, глубоко, судорожно вздохнул и кивнул с довольной улыбкой.       — Молодец, Кукла. Можешь. Хвалю. Раз даже меня пробрало, клиент точно клюнет. Едем.              «Приличный частный дом» оказался роскошным — на два этажа — особняком в эллинистическом стиле. Мрамор, старое дерево мебели, полированные поверхности и предупредительные слуги, открывающие двери. Все, кроме последней, за которой куклу ждал её клиент. У этой двери Мастер и София задержались.       — Всё как всегда, девочка, — негромко сказал Мастер, погладив её широченной ладонью по спине. — Не суетись под клиентом.       — Да, Мастер, — также тихонько ответила кукла и чуть улыбнулась. Это был их привычный маленький ритуал. Такой же тёплый и вселяющий уверенность, как остывший кофе и окурки в форточку.       Даниил проследил взглядом, как София мягко скользнула в двери, опустился на мягкий венский стул под каким-то раскидистым фикусом и закурил, стряхивая пепел в кадку. Целостность растения его волновала в самую последнюю очередь. Он ждал. Ждал крика.       И крик воспоследовал. Кукла кричала длинно и отчаянно, срываясь на хрип, заходясь в кашле и заводясь снова. Мастер кивнул своим мыслям, неторопливо размял пальцы, разогнал сигаретный дым ладонью и закурил следующую. Всё шло как обычно. Он был уверен в Софии.       София, полукровка от подлеца испанского происхождения и юной дурочки с Британских островов, оказалась в детском доме с самого рождения. Пятно на семейном древе фамилии, которую вслух называли только с придыханием от уважения к огромным деньгам, следовало смыть как можно быстрее. Но мать девочки оказалась хоть и дурой, но совестливой. А потому, когда Софочке стукнуло двенадцать лет, она устроила её судьбу. Как смогла. В отличие от многих других доступных профессий, Кукол обучали, и всерьёз. Да и попасть к ним было непросто. Обязательная грамотность, чтение — пусть и своеобразное — требовали каких-никаких, а мозгов. Плюс непременное условие — хорошая пластичность и гибкие суставы. Хотя… Даниил знал, что у него на родине в Кукол брали и крепких девок, способных к пятнадцати годам согнуть между пальцами гвоздь-сотку. Клиенты, они… разные бывают.       В любом случае, по выслуге пятнадцати лет Куклу ждала приличная пенсия и тёплое местечко как минимум где-нибудь при костюмерной, библиотеке или картотеке. Бывали, впрочем, такие, кто умел делать карьеру и посерьёзнее. Софа, по разумению Даниила, была именно из таких. Он видел в ней будущее, потому и брал на самых сложных Клиентов, включая несговорчивых новичков. Да, он мог бы выдернуть сегодня и мелкую стервозную Розу, которой «Порочная Невинность» в силу шестнадцати лет от роду была куда ближе. И опытную Джоанну, благо та уже была на рубеже отставки и умела работать с кем угодно. Но Даня продвигал свою любимую Куклу-Софу. Он в неё верил. Он её любил.       Фикус давился седьмым окурком, когда крики за дверью сменились на протяжные стоны и влажные, чуть хрустящие аритмичные звуки.       Даниил встал, в тысячный раз огладил причёску и подошёл к двери, жадно прислушиваясь. Он ждал. И он дождался.       Тонкий, девчоночий вопль невыразимого ужаса разорвал и без того беспокойную ночь. И в этот момент Мастер рванул на себя дверь.       Освещение немилосердно мигало, превращая заделанные под старину электрические лампочки едва ли не в стробоскопы. Уютная, тщательно обставленная спаленка в кремово-розовых оттенках была превращена в поле боя. Повсюду валялись обломки мебели и осколки стекла и зеркал. Уютный шерстяной плед с узором из цветочков и зверюшек, разодранный в клочья, свисал с изуродованной люстры в форме (внезапно!) миниатюрного космического кораблика. В дальнем от входа углу сжалась в комок девочка лет двенадцати, расширенными от ужаса зрачками глядя на происходящее в её комнате непотребство. Прямо напротив неё, упершись выгнутыми под дикими углами руками и ногами в вертикальную стену, на высоте полутора метров, Кукла окончательно сливалась в едином экстазе с Клиентом.       — Aerrrtia iiskot liira! Taar ka nos lira! — проскрежетала Кукла, выворачивая голову в сторону прибывшего. Оскаленные зубы жевали красный «галстук», с подбородка обильно текла слюна и кровь из прокушенных губ.       Не обращая на неё внимания, Мастер единым прыжком покрыл расстояние до девочки в углу и быстро прижал ей ко лбу один из перстней, одними губами проговаривая формулу успокоения. Девчонка дёрнулась, обмякла и задышала медленнее. Даня отнял перстень и сам вздохнул чуть спокойнее: на нежной коже не осталась ни следа. Кукла сработала чисто — Клиент вошёл в неё полностью, не оставив в Посреднице ни тени своего присутствия. Мастер поднял девочку на руки, в три широких шага вернулся к двери, наплевав на угрожающе простёртую в его сторону руку куклы, на которой мизинец и средний были выгнуты на грани перелома. Переправил лёгкое тело в руки трясущихся слуг и коротко скомандовал:       — Запирайте.       Не торопясь осенил притолоку и косяки крестным знамением, а затем повернулся к Кукле, которая уже успела спиной вперёд переползти в дальний верхний угол комнаты.       — Ты новенький, — произнёс Даниил, пинком переворачивая чудом уцелевшую табуреточку и выкладывая на неё из внутренних карманов длиннополого зимнего пальто молитвенник, флягу со святой водой, вторую — с виски, и ватиканский крест освящённого серебра, — а потому я, пожалуй, потрачу пару лишних минут, чтобы ты запомнил мои слова, тварь. У тебя нет шансов. За последний век вашего нашествия к нам мы хорошо научились с вами бороться. Орден Святой Куклы Спасителя тренирует тело и дух монахинь, подготавливая их к тому, чтобы греховный сосуд женского тела мог без лишнего вреда принять таких, как вы, в себя. И каждый раз вы не можете удержаться. Ублюдки, — добавил он не без удовлетворения. Говорил Даниил на чистой «разговорной» латыни, не сомневаясь: его поймут. — И потому у меня есть к тебе предложение, тварь. Ты назовёшься сам. И я изгоню тебя. Легко и без лишних усилий ты вернёшься в геенну огненную и дальше будешь думать, как смущать умы и тела смертных. Потому что иначе… Я гарантирую тебе: даже ты пожалеешь о том, что решил сопротивляться.       — Fiiirssett nsra! Arriskatta noriima liiira! — От шипения Куклы заломило зубы. Лопнула ещё одна лампочка.       — Не сомневался в тебе, — усмехнулся Мастер, опуская левую руку в карман. — Что ж, в таком случае… Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii…       Голос Мастера набрал силу и глубину, заполняя всю комнату, перекрывая визг Куклы, а затем тварь в теле Софии метнулась на экзорциста прямо с потолка, раскинув конечности, как паук.       Даниил встретил бросок Клиента чудовищным по силе апперкотом в подреберье, усиленным освящённым кастетом чёрной бронзы. Обрушив тварь на пол, плеснул в разверстый рот из фляги с виски, обжигая напитком Святого Патрика голосовые связки и заставляя заткнуться. Следующим движением окатил святой водой и наконец придавил молитвенником к груди.       — Non ultra audeas, serpens callidissime, decipere humanum genus, Dei Ecclesiam persequi, ac Dei electos excutere et cribrare sicut triticum…       Лопнувшая от удара в желудке капсула со святой водой и частицами праха Креста Христова в несколько секунд обессилила Клиента так, что применять молитвенник и прочее в теории было бы уже и не нужно, но Даня был опытным Мастером. И никогда не оставлял ничего на волю случая.       — Ut inimicos sanctae Ecclesiae humiliare digneris, te rogamus audi nos. — Последние слова и финальное окропление святой водой знаменовались просветлением в глазах куклы и несколькими нецензурными выражениями от неё же. Но уже своим голосом и по-английски.       — Не ругайся, — устало попросил Мастер, помогая Софии встать. — И потом, ты же монахиня.       — Ага, — откликнулась Софа, брезгливо осматривая заляпанную слюной, кровью и тёмным ихором блузку. Взялась за флягу с виски, прополоскала рот, сплюнула прямо на пол и сделала глоток. — А ты рукоположенный священник, который ввёл крепкий алкоголь в обряд экзорцизма. И что-то я сомневаюсь, товарищ вожатый, что ты проведёшь сегодняшний вечер в молитвах и покаянии. Скорее уж с другими… куклами.       — Тебе это ужасно не идёт, — мягко сказал Даня, подбирая с пола изжёванный алый платок и вытирая Софе уголки рта чудом оставшимся сухим и чистым концом оного.       София смутилась.       — Ладно, извини. Всё штатно, Монсеньор?       — Подлизываешься, аж Монсеньор, а не Мастер. Ладно, прощаю. — Даня приложил ей ко лбу перстень, отнял, улыбнулся. — Да, всё чисто. Ты молодец, девочка. Ты справилась и прекрасно с ним станцевала. Как всегда. Имя узнала?       — «Дфариинк». — Софа скривилась от звучания тёмного имени Клиента. — Я сегодня внесу в каталог.       — Юбилейный твой.       — Пятидесятый. Следишь, Мастер?       — Слежу, Кукла. Я за тобой всегда слежу.       — Спасибо.       — Пожалуйста. Завершим же здесь дела наши скорбные и отправимся на заслуженный отдых?       — Согласна.       София, поморщившись от боли в подреберье и суставах, встала на колени перед своим Мастером.       — In nomine Domini Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen. — Даниил осенил её крестным знамением и добавил короткую молитву «Во здравие».              Вернувшись домой, Кукла-Софа швырнула изгаженную одежду в стиральную машину и долго стояла под горячим душем, смывая память о произошедшем. Зная, что до конца её не смыть и не стереть ничем. А потом долго молилась перед сном.       Не за себя — её тело было лишь греховным сосудом, время от времени принимающим необходимое. За девочку, которой после сегодняшней ночи предстояла ещё долгая работа с психологами и священниками. За своих сестёр по ордену, Кукол, которые ежедневно и еженощно предлагают себя Клиентам. И за своего Мастера, который — она знала — сейчас страшно и сумрачно пьёт где-нибудь в низкопробном ирландском кабаке. Потому что она верила ему и в него. И любила его.