Его солнце

Итэр целует мягко, практически нежно. Прижимается ближе, водит руками по всему телу, а у Скарамуша мысли в голове путаются, разлетаются, словно кристальные бабочки, и он не может ухватиться даже за самую маленькую из них. — Ты просто чудесный, — ласково шепчет Итэр в самые губы и вновь жмется сильнее, впивается пальцами в мягкие бока и касается-касается… «Пока ты сколько-нибудь стоишь, от тебя не откажутся. Но нужно признать, что после недавнего происшествия я несколько упал в цене». Скарамуш млеет от этого. Он не знает, куда себя деть, водит беспорядочно руками по спине, чуть царапает её ногтями и пытается не кусаться, хотя сдерживать себя очень сложно. У Итэра губы такие мягкие, а дыхание — теплое-теплое, человеческое, и сколько бы Скара не брал — ему все равно мало. — Ты моё солнце, — мягко произносит Итэр и тихо посмеивается, когда Скарамуш роняет рваный стон после этих слов и жмурится от удовольствия. — Ты словно котёнок. Так падок на ласку, — дразнит Итэр, а Скара хочет позорно кончить только от таких к себе обращений. Он не привык к подобному. Он так давно не чувствовал любви, так давно не ощущал себя нужным кому-то, что вся эта связь кажется… такой странной, абсолютно иррациональной. Итэр все выдумывает новые и новые милые прозвища, лезет целоваться при любом удобном и неудобном случае, а еще касается практически постоянно, и это просто душит. Это убивает изнутри, заставляя израненное призрачное сердце болезненно биться о грудную клетку. «Разве можно быть человеком без сердца? Впрочем, это неважно. Я давно оставил попытки стать человеком». — Ты такой хороший у меня. Такой прекрасный, правда? — снова шепчет Итэр, и Скарамуш кивает судорожно, ерзает нетерпеливо на чужих бедрах и плавится изнутри, просто рассыпается и едва сдерживает глупые слёзы, стоящие в глазах. У него нет сердца. Но почему же тогда в груди все так сжимается? Почему же внутри все трепещет и колотится так отчаянно, словно там есть что-то, кроме пустоты?.. Итэр спускается ниже, целует нежную шею и чуть прикусывает ее зубами, боясь сделать больно, а Скарамуша трясет так сильно, что он почти готов скатиться в истерику. Потому что он вообще не заслуживает такого к себе отношения. Потому что он пытался Итэра убить, ослепленный какими-то глупыми целями и идеалами. Потому что, блять, он просто марионетка, не заслуживающая любви. Но Итэр так не считает. Он щекочет языком впадину между ключиц, утыкается носом в шею и выдыхает шумно, опаляя кожу горячим дыханием. Это неправильно. Скарамуш чувствует себя таким отвратительным в этих нежных руках, но сопротивляться он не может. Или не хочет… Руки Итэра скользят по позвоночнику ниже, прижимают к себе еще теснее, и это до одури охуенно. — Солнце, какой же ты чувствительный. Ты так дрожишь от прикосновений, что мне просто сносит крышу, — произносит Итэр, и Скарамуш тихо хнычет, заходясь дрожью еще сильнее. Потому что Итэр слишком любит эти ласковые, смущающие разговорчики. Потому что Итэр никогда не причиняет боли. Потому что Итэр не Архонт, но Скарамуш готов поклоняться ему будто Богу, отдавая всего себя без остатка. «Ха-ха, бестолковая кукла. Ты стал номером шесть, потому что можешь выдержать больше издевательств, чем люди. Считаешь это своим преимуществом?» Итэр вдруг резко меняет их положение. Скара не сопротивляется — укладывается спиной на кровать и, чуть раздвинув ноги, позволяет лечь на себя сверху. Чувствовать тяжесть любимого тела — это один из фетишей Скарамуша, о котором он никогда не скажет вслух. — Красивый… — коротко бросает Итэр и нетерпеливо стягивает одежду, оставляя Скара полностью обнаженным. — Я тебя просто обожаю… И Скарамуш скулит откровенно, закрывает лицо ладонями и не знает, куда деться от этого жара внутри. В груди пылает адским пламенем, а тихий смех только подбрасывает дров в этот символический огонь. — Не закрывайся от меня, солнце, — нежно произносит Итэр и наклоняется ниже, мажет губами по чужим пальцам, целует костяшки и проводит по ним языком, на что получает длинный, протяжный стон. Скарамуш привык к боли. Он привык к тому, что его не воспринимают человеком. Кто-то видит в нём лишь объект для опытов. Кто-то — не больше, чем пустышку. И только Итэр видит в нем то живое и трепетное, что еще осталось на дне его сломленной кукольной души. Когда на члене смыкаются длинные, чуть прохладные пальцы, Скарамуш вздрагивает. Он неосознанно подается бедрами навстречу и тихо скулит, когда Итэр двигает ладонью вверх-вниз на пробу. Это всегда так приятно и ощущается каждый раз как в первый. Итэр движет рукой плавно, не дергает резко, оглаживает большим пальцем головку, а языком вылизывает шею, и Скара мечется под ним, шепчет бессвязно «ещё, ещё, ещё…» и все же заходится в тихом плаче, переполненный эмоциями через край. — Мой хороший… Такой чувствительный… — снова повторяет Итэр и сцеловывает слезы с щёк, продолжая двигать рукой и подводить к самому краю. «Я же кукла. Бессердечная безымянная марионетка.» Скарамуш хочет сказать что-то в ответ. Хочет сказать, как сильно он любит. Что ценит каждое мгновение, проведенное рядом. Что благодарен судьбе, Архонтам, да, блять, хоть самой Селестии за то, что в его никчемной жизни появился Итэр. Потому что он показал, что такое настоящее счастье. Показал, что такое любовь и, самое главное, показал, как может болеть и любить сердце, которого от природы и нет вовсе. Но слова не находятся, сколько бы он не пытался. Поэтому он лишь надеется, что Итэр его без слов понимает. Потому что он один из немногих, кто может все прочитать по одному лишь взгляду. Когда Итэр отстраняется, Скара разочарованно стонет. — Я здесь, все хорошо, — тут же успокаивает его Итэр и вытягивает из кармана бутылёк смазки. — Я ведь могу тебя растянуть? — спрашивает он, и Скарамуш только и делает, что кивает, ведь он не может отказать. Кому угодно, но не Итэру. Смазанный палец проскальзывает внутрь легко, но Скара все равно вздрагивает, чуть ерзая и подтягивая колени к себе. Итэр улыбается, наклоняется ниже, мажет поцелуем по бедру, двигая пальцем туда-обратно, и это где-то за гранью. Каждый раз эти прелюдии сводят с ума. Итэр любит мучать его наслаждением. Любит целовать, кусать, вылизывать каждый сантиметр, медленно трахать его пальцами, а Скарамуш тонет в этом, растворяется как сахар в чае и надеется, что эта сладкая пытка никогда не закончится. К одному пальцу добавляется второй. Итэр двигает ими не спеша, разводит в стороны, массирует стенки самыми кончиками. Шепчет что-то о том, какой Скара красивый, и в перерывах между этими до дрожи смущающими комплиментами посасывает головку изнывающего члена, сводя с ума окончательно и бесповоротно. Скара стонет все громче, а слезы бегут по щекам, не желая останавливаться. Но они оба знают, что это не от боли, а от того, что хрупкая кукольная душа не может вместить в себя столько эмоций. Скарамуш просто физически не способен совладать со всем этим навалившимся на него счастьем, поэтому он снова плачет, роняя с губ рваные стоны и всхлипы. «Даже не имея сердца, ты прекрасно знаешь, что такое боль. Ты просто прячешь свои чувства.» — Итэр, ос-становись, п-пожалуйста, — заикаясь, молит Скара, чувствуя, что еще немного и он точно лопнет. Ему просто необходима передышка. Хотя бы пара секунд, чтобы выдохнуть. Иначе он просто взорвется, скатится в истерику, просто упадет в обморок, потому что больше уже некуда. И Итэр — самый лучший, понимающий и такой любимый Итэр — останавливается, достает пальцы и отстраняется. Он сам тяжело дышит, взгляд у него потерянный и расфокусированный, но он никогда не станет делать что-то после слова «нет», и Скарамуш ценит это больше всего на свете. Он выдыхает шумно, ерзает на простынях, ложась поудобнее, стирает ненавистные слезы с лица и пару секунд пытается восстановить дыхание. Его отпускает. Тело уже не колотит так бешено, а истерика не стоит прямо в горле, готовая вот-вот вылиться наружу. Он медленно приходит в себя и вновь приглашающе раздвигает ноги, роняя тихое «можно». Итэр улыбается нежно, подползает ближе, нависая сверху, и едва ощутимо касается своими губами дрожащих губ Скарамуша, и у последнего по телу будто судорога. — Пожалуйста, солнце, расслабься… — шепчет Итэр и оглаживает бедра руками, пытаясь успокоить и подарить всю возможную нежность через эти действия. Скарамуш кивает нетерпеливо, впивается пальцами в сильные плечи и замирает в ожидании. Итэр входит медленно, аккуратно, и его член ощущается внутри просто потрясающе. Скара стонет протяжно, откидывает голову на подушку и зажмуривается. Охуенно. Как же охуенно. Итэр замирает лишь на мгновение, когда входит до упора. Он оставляет смазанный поцелуй на губах, улыбается ярко и шепчет тихое: — Какой же ты умница… И Скарамуш снова заходится плачем от смущения, ломано улыбаясь в ответ. Он стонет на каждый мягкий толчок, притягивает Итэра все ближе и жмется теснее, будто боится, что это все прекратится и растворится в воздухе, словно ничего и не было. Но Итэр вполне настоящий. И касания его обжигающие тоже чересчур реальные, и крупный член внутри, и его поцелуи, и этот довольный взгляд… Скарамуш мажет губами беспорядочно, пытаясь отвечать на такие же рваные поцелуи, и в груди все переворачивается наизнанку. До того ему, сука, хорошо… Скара кончает резко, весь дрожит от слишком яркого оргазма и не может остановить льющиеся слезы. — Ты моё солнышко… — ласково шепчет Итэр и упирается лоб в лоб, замирая прямо внутри и не решаясь двигаться дальше. И Скарамуш срывается на крик, который внутри звучит оглушающе громко, но снаружи выходит лишь едва слышный хрип отчаяния. Никакого Скарамуччи больше не существует. Ни Сказителя, ни Куникудзуши, ни Кабукимоно… Ни одного из этих имен больше нет, потому что Итэр — самый прекрасный, нежный, любимый и замечательный человек в этом ёбанном мире — ни разу после того дня не использовал их. Потому что Итэр дал ему новое имя, которое звучит невероятно ласково из его уст. Быть «Солнцем» ему нравится гораздо больше, чем кем-либо другим. И он, подобно настоящему солнцу, сожжёт заживо любого, кто посмеет причинить Итэру боль.