Цветы признания

Всё это вышло так неправильно, что я не знаю, что хотел бы тебе сказать. Я много думал об этом, прежде чем прийти. Обо всём, что произошло в последнее время. Особенно между нами. Ну да, о чём ещё я стал бы говорить именно сейчас. Ладно, я просто отвлекаюсь, потому что это неописуемо глупо — что я не сказал всё раньше. А теперь ты просто не услышишь, и я ничего не могу с этим сделать, ничего. Это уничтожает меня изнутри — то, что у меня не осталось этого времени с тобой, которого я сам себя лишил. Сначала я винил тебя. Ты ведь тоже мог что-нибудь сказать, а не ждать, пока смелости наберусь я, ведь у меня это так и не получилось. Но потом я решил, что у тебя, видимо, тоже. А может, ты и не был заинтересован. Но этот вариант я сразу отмёл — слишком много воспоминаний, показывающих обратное. Например, помнишь, как в начале года тебя отправили в оздоровительный санаторий на неделю — потому что ты пропустил целый месяц из-за пневмонии, — и ты каждый день звонил мне. Как я ругался! Мол, у меня и без тебя занятий хватает. А ты смеялся и шутил, что «такого волшебного занятия» у меня точно не может быть. Ты прав: это были волшебные часы, потому что они были с тобой. Я понимал это и тогда, честно. Просто боялся признаться. Наверняка и сейчас боялся бы, просто теперь мне нечего терять — тебя я потерял. А ещё ты привёз из той поездки дневник — свой дневник для меня. Не знаю, увидел ли ты моё смущение, но я был по-настоящему удивлён. Ты не просто записывал свои мысли — ты делал это для меня. «Старомодная традиция, бабушка говорит, что дедушка делал ей такие записи в начале их отношений». Я такой идиот… Ты ведь почти признался в симпатии, почти назвал нашу дружбу отношениями. Но я испугался и уговорил себя, что «почти» не считается, а потом ты перестал делать все эти намёки (я идиот, идиот, прости…) и больше поводов сказать, что я не против, не было. Только вот сейчас, но это так себе повод. Ты писал там стихи. Я впервые увидел тебя не только главным красавчиком класса, спортсменом и отличником, но и творческим гением. «Гений, скажешь!» Но я действительно видел в тебе выдающегося человека — ты был очень талантлив, но, как и все великие, отрицал это. Я не думаю, что мне казалось так, потому что я был влюблён. Это действительно было так, но в глубине души ты наверняка и сам это понимал. «Никому до тебя я не показывал свои стихи». Я даже не поблагодарил тебя за то, что ты мне доверился — я назвал тебя придурком, потому что некрасиво скрывать такие красивые вещи от других. Они должны прикоснуться к прекрасному. Зачем ещё существует искусство, если не для того, чтобы распространять его среди других? То, что делал ты, было искусством. «Я не могу никому показывать эти стихи», — ответил ты тогда, а я сказал, что можешь другие, ты ведь наверняка пишешь ещё. Ты ответил, что действительно пишешь, а я упустил ещё один шанс признаться, что влюблён, потому что твои стихи были обо мне — это было очевидно, хоть я пытался увидеть другие смыслы в твоих образах и метафорах. Но ты просто очень эстетично признавался мне в любви, когда я, чёртов трус, сбегал от этого снова и снова. А что теперь? Теперь я могу только вот так сидеть рядом с твоим именем, выгравированным на надгробной плите, приносить цветы, которые должен, обязан был, подарить тебе раньше, и говорить эти бестолковые «помнишь» и «знаешь». Но ты ничего не помнишь и не думаешь больше. Прости, что не сказал всё это прежде. Я люблю тебя.