Одеяло

Каждый день она пропитывалась ненавистью к своему поколению и презрением к обществу. Как ребёнок, который строит дом, накинув на стол одеяло, она выстраивала вокруг себя мир, в который сбегала, когда было страшно. А страшно было очень часто. Каждый день она просыпалась и боялась идти туда, где она не значит ничего. Но она шла, освещая путь огоньком в своей груди; он пылал и пульсировал, согревая встревоженный разум, и она болезненно щурилась, чтобы на долю секунды увидеть в темноте своих век цветущий летний сад, и любимую собаку, и свои босые ноги, и окутанные в цветы руки, держащие карандаш — это державный жезл её творческой власти. И, спрятав лицо за прядями густых волос, она передавала этот мир бумаге — в стихах и, чаще, в набросках. Её грудь вздымалась от глубоких вдохов, когда вдруг возникало желание отдаться рисунку не только мышцами рук, но всем телом без остатка. В мире, который ей удалось повидать к шестнадцати годам, образованном из трёх городов и бесконечного одиночества, она ощущала себя бродячей собакой. Временная ласка доставляла ей несравненное счастье, неожиданная разлука — страшную боль. Но дух свободы, её манящий ветер подбрасывал, вёл за собой, приводил туда, где ей грезилось быть. И в моменты большого удовольствия она плакала — плакала, потому что знала, что с каждым таким счастливым мигом становится всё дальше от счастья любви и близости к другому человеку, которого так жаждала её юная нежная душа, которого так жаждет молодая девушка и ровно так же — зрелый мужчина. Тихий стон вырывался из гортани, и она, вынимая один наушник, чтобы не рыдать слишком громко, смотрела мокрыми глазами на облака, траву, монументальные многоэтажные дома, и в мыслях целовала их красоту, прижимала к сердцу и ласково гладила всё, что любила, но чем не могла владеть и насытиться даже на миг. Она не могла найти себе места, и решила тогда стать призраком всех мест на свете сразу, и была, и чувствовала весь мир разом в своём дрожащем от этой силы теле. Однажды летом она увидела лес, горы, реки, тёплый рай леса на пике своей жизнедеятельности, когда птицы вьют гнёзда, воды кишат рыбой и трава высится на холмах, щекочет колени и ластится мягкой периной, когда ложишься на неё. Она потянулась, чтобы вновь помечтать о том, как коснётся этой гармонической красоты природы, как будет сжимать её в своих объятиях и сольётся с ней без единой пылинки страха. И вдруг она поняла, что касается. Вдруг она поняла, что сжимает, что сжимают и её в ответ, и что они — одно целое, сплетение жизненных сил, в котором ей место. Она открыла глаза, погладила чёрную гладь его бровей, прикрыв глаза, поцеловала персиковую улыбку, прижалась к тёплой груди и взглянула за окно. Там чёрное небо возвышалось над укрытым одеялом зимы Санкт-Петербургом, и яркий свет фонарных столбов сиял тысячей звёзд. И тогда она поняла, что улыбается, смеётся и ничего, никогда больше не испугается. И тело её не дрожало, но таяло, растворялось и сливалось с медовыми каплями, с рыхлой влагой земли, с крупицами блестящей росы; и плечи её были укутаны тёплыми волнами Чёрного моря. И оба они знали, при чём здесь Чёрное море, когда они в Петербурге. Оба они знали, чем дышат строки этого рассказа. Оба они шептали это глупое "люблю", и в этом слове были все духовные взыскания народов мира и все хаотично упорядоченные движения сил Вселенной. Они дышали этими силами. Они ими были. 14 декабря 2022 года