Он не любил закаты

      Они уже привычно вместе сидели на крыше Лисьей башни, деля сигареты. Солнце уже садилось, из-за чего пушистые облака окрашивались в самые разнообразные цвета: от желтого до малинового и даже пурпурного. На крыше сидели два парня, и лучи света рисовали их совсем по-разному. Один был пламенем и льдом, а второй золотом и карамелью. Один смотрел на горизонт, а второй на красивый ровный профиль. Нил Абрам Джостен всегда знал, что небо бывает разным, что оно, как самый искусный художник, никогда не повторяет само себя. Наверное, поэтому он и не уставал смотреть. Никогда. И его ничуть не тревожил внимательный цепкий взгляд карих глаз. Обычно Эндрю тоже смотрел куда угодно, только не на нападающего, но сегодня что-то изменилось. Миньярд не отводил от него глаз, словно задумавшись над какой-то сложной задачкой. Нил не намеревался останавливать его или одергивать. Ему было тепло и уютно. Осталось так мало времени… Ежедневный отсчет на его телефоне приближался к 0 и, кажется, даже не думал останавливаться. Что ж, Джостен возьмет от этого времени все. — Хэй, — позвал Нил, не отрывая взгляда от неба, которое начинало темнеть. — А ты знал, что когда человек умирает, то окрашивает небо в просто невероятный закат? Так он прощается с теми, кого любит, кто ему дорог, — он наконец повернул голову в сторону блондина, чувствуя, как на его собственных губах появляется крошечная улыбка. — Это бред для маленьких девочек, наркоман, — фыркнул Эндрю, щелчком отправляя окурок в полет с крыши. — Да или нет? — Да.       Миньярд запустил пальцы в его растрепанные ветром рыжие волосы, притянул к себе и жадно впился в чужие губы, словно не мог насытиться, словно это было в последний раз, словно Нила прямо сейчас заберут. И Нил отвечал с таким же рвением, потому что… Потому что сегодня ему пришло сообщение с цифрой 2.

***

      Эндрю не знал, когда спал в последний раз. Или когда ел. Последнее, что он помнил отчетливо точно — как сжимал горло Кевина, стараясь выдавить правду. А потом… Мир сошел с ума окончательно, и, не дав вздохнуть, поглотила его, как огромная волна в шторм, утащив на самое дно. Нил Джостен старался говорить правду. Натаниэль Веснински был одним из самых искусных лжецов. И это был один человек, который боролся с самим собой. Только вот проиграл он в битве с другими. Со своим отцом, который все-таки нагнал его, похитил, истязал несколько часов, а потом… Сжег сына в собственном особняке. Их даже не позвали на опознание. Опознавать было нечего. Вторые похороны в команде Лисов за год, и если на первые Эндрю было глубоко наплевать, то вторые…       Вся команда вот уже три дня носила только черные цвета, но не голкипер. Изменяя самому себе, он не снимал оранжевые толстовки и бомберы, даже на одной из нарукавных повязок нарисовал рыжую лисью лапку, хоть и сам не понимал, зачем. Наверное, все дело в том, что Джостен постоянно рисовал такие на полях своих тетрадей… И все равно вышло не так, как у него, хуже, угловатее, не так красиво.       На кладбище было тихо. Не слышно ничего, кроме редкого шелеста ветра. Все уже давно ушли, но Миньярд не мог заставить ноги двигаться, просто стоял, глядя на надгробие с чужим именем и датой. С именем, которое он зачеркнул собственным ножом, написав настоящее. Нил не хотел быть Натаниэлем, ненавидел, когда ему напоминали об этом. Он был Нилом. Их Нилом. Его. И его у него забрали. Всегда забирали то, что было дорого. Никто не оставался. Кроме Нила. И за это решение он поплатился жизнью. За то, что дал обещание и сдержал его. Чувство вины сжирало изнутри, как бы Эндрю ни пытался выкурить его сигаретами. И боль не проходила.       Зажмурившись и стиснув зубы, стараясь сдержать все внутри, голкипер запрокинул голову. Хотелось кричать. Хотелось причинять боль всем и сразу. Хотелось сжечь этот мир дотла, лишь бы унять эту ярость внутри. Но это бы не помогло. Даже если все будет в огне, агония внутри не утихнет. Потому что затушить ее могли только мягкие голубые глаза человека, что сейчас лежал под землей. А от этих глаз не осталось ничего. Как и от волос. Только кости. Как и от Мэри Хэтфорд.       Распахнув глаза, Эндрю хотел увидеть синее небо. Хотел увидеть тот самый цвет, в котором тонул уже много месяцев, но вместо этого… Увидел теплую пастель. Солнце уже село, скрылось за горизонтом, над которым теперь горела золотая полоса. За спиной у Миньярда набирала тяжесть тьма ночи, но над ним небо окрасилось в нежный розовый цвет из-за облаков. Ближе к этой желтой полосе они и вовсе становились персиковыми, а там, где на пятки дню наступала ночь, приобрели насыщенный фиолетовый оттенок.       В памяти всплыл их недавний разговор на крыше. Тогда закат над Пальметто тоже был красивым, но он блондина интересовал куда меньше, чем рыжая катастрофа под боком. «Закатов еще будет много, мы еще успеем посмотреть» — думал Эндрю: «А ты мне нужен сейчас. Я сделаю все, чтобы ты остался. Не уходи, не уходи, не уходи…» — молили его губы, когда он целовал Нила, прижимая к крыше. И Джостен не ушел. Его забрали. Но он попрощался. Не только тогда, в Бингемтоне. Он прощался сейчас. Во всяком случае, Эндрю хотелось в это верить. Потому что, если это было не так… Ему не осталось ничего. Совсем. — И правда, красиво, Нил, — надломленно прошептал блондин, чувствуя, как начинает дрожать далеко не от холода. — Да нет, не очень. Как по мне, Натан мог и получше постараться. Хотя, думаю, была бы гроза.       Этого просто не могло быть. Просто его мозг старается защитить самого себя и придумывает все это, лишь бы не было так больно. Сейчас он обернется и не увидит за спиной никого. Нил лежал под землей. Эндрю сам бросил горсть земли на гроб. Собственными руками. И все еще чувствовал мерзкую мокрую землю под ногтями. Но Миньярд был склонен к саморазрушению и обернулся, тут же давясь собственным дыханием.       Нил стоял всего в двух шагах от него.       В безразмерной рыжей толстовке, потертых джинсах и конверсах. Этих оранжевых, дурацких. Он мягко улыбался, а волосы горели, как осенняя листва. На правой щеке были порезы, стянутые пластырями, левую скулу, где была татуировка, скрывал компресс, но это все еще был он. Эндрю узнал бы эти голубые глаза из тысячи других, знал каждую темно-синюю прожилку и серебряную крапинку в радужках.       Мир накренился, в ушах стоял звон, но блондин не мог оторвать взгляд, не мог не шагнуть и не протянуть руку. Он знал, что мираж вот-вот растворится в воздухе, что Нил исчезнет, что это лишь галлюцинация, но ничего не мог с собой поделать и… почувствовал, как пальцы проходят сквозь густые мягкие волосы, которые он уже столько раз чувствовал, за которые притягивал Джостена к себе. И так делать миражи или призраки не умели. Они не имели тела. От них не пахло свежестью, лекарствами и табаком. Их дыхание не чувствовалось на лице. Эндрю расчесал чужие волосы, хоть и знал, что это бессмысленно, они не подчинялись никому, а потом спустился ладонью вниз по горячей, слегка смуглой коже шеи, чтобы коснуться вены подушечкой большого пальца. Он чувствовал, как бьется чужой пульс, сердце, но ему казалось, что с каждым ударом земля под его ногами содрогается.       И Нил не помогал. Он просто стоял, сложив руки в карманах толстовки, улыбаясь своими покусанными губами и глазами. Но одно было точно.       Нил Абрам Джостен жив.       Из груди Эндрю вырвался нечеловеческий звук, походивший на заглушенный крик боли, смешавшийся с рыданием и скулежем, но ему было плевать. Он просто притянул Нила за шею к себе, а другой обхватил чужую спину, вжимая рыжего в себя. Джостен охнул, поспешил вытащить руки из карманов, чтобы не зажать их между телами, но не сопротивлялся, позволяя Миньярду чуть ли не душить себя в объятьях. — Привет, Дрю, — выдохнул ему на ухо Нил, и все тело Эндрю содрогнулось.       Он жив. Он правда здесь. И плевать, кто лежит под землей. Нил жив. Его Нил жив. Он в его руках. Дышит и все еще улыбается. — Я ненавижу тебя, кролик… — Я знаю. Я тебя тоже.