Море

Чжун Ли лежит в постели и смотрит. Внимательно разглядывает завитки рыжих волос, не сдерживается, протягивает руку и почёсывает кожу головы. Тарталья тихо фыркает, переворачивается с боку на бок и глядит на Чжун Ли. У него за спиной открытое окно и, в холодном свете луны, Чжун Ли выглядит совсем неземным. А Тарталья, в глазах которого не отражаются звёзды, со взглядом пустым и уставшим, такой настоящий, кажется совсем неживым. Чжун Ли кладёт руку ему на талию, ведёт выше, оглаживая рёбра, чувствуя ладонью шрамы, ведёт по плечу, укладывает на щёку, поглаживает пальцем скулу и тихо, не ожидая ответа, спрашивает: — Что же ты там видел? — Тарталья ожидаемо не отвечает. Он лишь чуть прикрывает глаза, наслаждается теплом касаний и молчит. Тарталья никогда на вопросы о Бездне не отвечает. Так же как Чжун Ли не говорит о войне Архонтов. Они оба знают, что рассказывать нечего: им запомнилась лишь боль и кровь. И оттого они понимают друг друга. Пусть не полностью, пусть не до конца, но им этого достаточно. Тарталья кладёт свою ладонь поверх ладони Чжун Ли, на мгновение прижимается щекой ближе, ластится, а потом переплетает их пальцы, целует центр ладони Чжун Ли и задумчиво прижимает к своему сердцу. Тарталья тихо, так же не ожидая ответа на свой вопрос, глядя на звёзды за спиной Чжун Ли, задумчиво и как-то пусто спрашивает: — Скольких ты потерял? На той войне? Чжун Ли чувствует стук сердца Тартальи. Размеренный, удар за ударом, твёрдо и чётко. — Многих, баобэй, — Тарталья переводит взгляд на него. Он теперь не такой пустой, не так пугающе-сильно похож на глаза дохлой рыбы. В глазах Тартальи что-то мелькает. Что-то такое тёплое и мягкое, неуловимое и зыбкое. — А скольких ты любил? — в Тарталье ни капли ревности. В нём лишь интерес, но интерес какой-то тусклый, печальный и, возможно, горький. Чжун Ли задумывается. Считает. Хмыкает, с оттенком лёгкой грусти. — Не так уж и много. — Ты помнишь их? — Чжун Ли кивает, неосознанно прижимая Тарталью ближе к себе: — Кого-то чётче, кого-то хуже, — он глубоко вздыхает: — Некоторым мне пришлось навредить. — Ты убил? — Запер. Под землёй, в темноте и одиночестве. Навечно, — Тарталья неопределённо хмыкает и серьёзно уточняет: — Во благо Ли Юэ? — Чжун Ли снова кивает и печальным эхом повторяет за ним: — Во благо Ли Юэ. Они снова замолкают на некоторое время и Чжун Ли вслушивается в стук сердца Тартальи. Упивается ощущением его дыхания, вдыхает его запах глубоко-глубоко, чтоб осел в лёгких, остался в них на ближайшую вечность. Тарталья снова смотрит за спину Чжун Ли — в окно, на звёзды. А потом вдруг, тихо, с тупой тоской и застарелым детским страхом во взгляде, но не голосе, он снова говорит: — Знаешь, там нет звёзд, — Чжун Ли знает. Он — создание земли, а многие из них от рождения слепы. Пусть сам он был рождён со зрением, но он помнит, что рассказывал Аждаха. Он помнит, какого было ему самому, когда он ещё не выбрался из-под земли к свету и небу. Он даже не представляет какого это — лишиться света. — Чёрное, мёртвое нечто вместо неба. Я боялся сойти с ума и потому, каждый раз, перед сном, чтобы убедить себя в том, что мне не приснилось то, что наверху, я вспоминал звёзды. Потом, когда я вернулся, я запомнил каждую звезду, что видно над моим домом, — Тарталья вздохнул. Без тоски или тяжести, просто глубокий вдох и долгий выдох. Пока Чжун Ли пытался подобрать слова Тарталья спросил: — Ты запомнишь меня? — Запомню, баобэй. Даже не сомневайся, — Тарталья довольно хохотнул, устало улыбается и, всё ещё не глядя на Чжун Ли отвечает: — Приятно знать, — немного горько, немного нежно, немного тоскливо. Они снова молчат и Тарталья вновь задаёт вопрос: — Каким ты запомнишь меня? Чжун Ли вновь глубоко задумывается, снова неосознанно прижимает Тарталью к себе ещё ближе, целует в висок и, спустя несколько минут, отвечает, поглаживая Тарталью по спине: — Ты — море. Буйное, непокорное, могучее, непредсказуемое и неукротимое. Ты неотвратим, словно шторм и так же страшен. Ты столь же терпелив и упрям, как морской прибой, обтачивающий скалы, — Чжун Ли чуть улыбается, касается губами лба Тартальи и прикрыв глаза, продолжает: — Ты нежен и мягок, подобно прибою в тихой гавани. Как само море ты многолик, и тем прекрасен. — Красиво, — Тарталья тоже прикрывает глаза и вслушивается в звук их дыхания. — Море чарует и зовёт. Оно отняло тысячи жизней и разрушило много судеб. Море берёт всё, что пожелает и не отдаёт ничего, баобэй. Так же как ты взял моё сердце и душу. Я запомню тебя так. Запомню тебя морем. Не сомневайся. Каждый раз, глядя на море, я буду вспоминать тебя. Обещаю, — Тарталья тихо и мягко смеётся. Он качает головой и ласково укоряет: — Даже твоя память не вечна, сяншэн. Однажды ты забудешь меня. — Не забуду, баобэй. Ведь море вечно. И там, где оно, неукротимое и своенравное, бьётся о скалы, даже спустя века, я буду вспоминать тебя. — Ты не скала, сяншэн. Ты — солнце. Такой же величественный и недосягаемый. — Как скажешь. Тарталья закидывает на Чжун Ли ногу, натягивает одеяло повыше, обнимает и, закрывая глаза, заканчивает разговор: — Доброй ночи, — Чжун Ли целует его в макушку, обнимает в ответ, поглаживает по спине и вторит: — Доброй ночи. Когда Чжун Ли просыпается утром, Тартальи уже нет. На столе лежит записка, мол у него важные дела и пришлось срочно уехать. Чжун Ли улыбается и смотрит на море, а перед глазами у него лицо одного человека.

* * *

Чжун Ли не знает, почему он смотрит на море. Не знает, почему улыбается от одной мысли о нём. Ведь море неукротимое и своенравное, бьётся о скалы, разбиваясь сотней брызг. Но сердце отчего-то бьётся вместе с ним.