Элитарное искусство.

А король-то голый! Вместо эпиграфа Ульфина внимательно рассматривала своё лицо в зеркале. Нет никуда не годится! Быстро сдёрнув с пучка на затылке гребень, девушка начала строить новый замок из волос. Закончив с этой непростой задачей, она вновь всмотрелась в зеркало. Ну что? Лицо вроде как лицо, ну есть немного под глазами синевы, это наверное от недосыпа, точно от недосыпа! В ход пошла пудра. Ну вот совсем другое дело! Теперь можно спокойно идти хоть на свадьбу, хоть на похороны. Нет, Ульфина ни туда ни туда не собиралась, стопы её лежали в сторону выставки «нового» искусства в Рейнской государственной галерее, куда юной студентке Руанского истфака удалось по блату проникнуть в качестве экскурсовода. Это было трудно, но она справилась, через третьи лица, подруг-подруг она сумела исполнить мечту: оказаться в окружении элиты общества. Для этого были изучены все новые течения изобразительного искусства, выучены все художники абстракционисты, примитивисты, даньтисты, конкисты, танкисты и даже имогунисты. Запоминать авторов этих работ и их биографию было ещё увлекательнее, в большинстве своём творческие современники девушки были довольно эксцентричны и инфантильны. Некоторые в своём стремлении творить доходили до крайностей, но читать про этих, как нежно называла их Ульфина «чудиков», было жутко интересно и поучительно. Теперь девушка точно знала, что пить алкоголь или употреблять кокаин сверх меры, её не смогут заставить даже под дулом пистолета, уж очень странный осадок остался от биографий. Но главной целью этого демарша со спецоперацией по проникновению в персонал галерее, это было, конечно, прикоснутся к другому миру. К миру элиты и элитарного искусства. Где гусары, буржуа и хруст руанской булки, как в одной песне было. Ульфина сколько себя помнила всегда была за демократию, но всё равно подняться выше места интеллигентки в третьем поколении ей хотелось. Буржуа и богатеи первой республики были падки на искусство, а поскольку девушка училась на истфаке, по другому проникнуть в их круги было не возможно. Да не как ровне, а как прислуга, но когда подвернулась возможность, хотя бы краем глаза заглянуть за ту самую театральную красную бархатную ленту, за которой к ложам спешили настоящие мадамы с не менее настоящими мсье, Ульфина не могла удержаться. Утренний Рейн был прекрасен своей праздничностью, утренний дождик прекратился быстро и выглянувшее из-за туч солнце, как художник оппортунист-оппозиционер нарисовало запрещённый в республике символ — радугу. Вообще после того как данный символ приватизировали интернационалисты, зачем-то отстаивавшие права человека, ну и желательно гринитов, евитов и жителей крайнего севера, было крайне забавно смотреть, как жандармы стоящие на каждом перекрёстке с бессилием смотрят на запрещённый символ. «Всем смотреть под ноги!» — да, когда-то во время дождей и такое вывешивали, правда радуга всё равно отражалась в лужах и весело подмигивала. День явно благоволил Ульфине, она и по гороскопу проверила и по звёздам. «Сегодня весам надо брать судьбу в свои руки и тогда они добьются успеха» — так было написано и Ульфина собиралась следовать совету. Автобус, ехавший в центр, как обычно набился до отказа и зажатая между двумя томными грустными уличными музыкантами девушка при всём при этом продолжала улыбаться. Ведь праздник же — погода хорошая, в выборах побеждают республиканцы, а в галерее сегодня открывается выставка «нового» искусства. «Нет такой демократии, которая была бы демократичней нашей настоящей нефильтрованной, чистой как слеза бобрёнка, демократии!» — с интересом читала заголовок в газете соседа по давке Ульфина, статью писал Дени Эсклав, один из лучших патриотичных колумнистов. Автобус ехал и кряхтел под весом пассажиров. Студентке правда пришлось не сладко, музыканты активно пытались познакомится, но она была непреклонна. «Я в общественном транспорте не знакомлюсь!» — гордо заявила девушка, чем расстроила несчастных томных юношей, ну а что они хотели? Она сегодня будет рассказывать буржуа и сенаторам про современное искусство, нужны ли ей какие-то музыканты? Нет! Вот именно! В центре Ульфина взяла себя в руки и, сделав серьёзное лицо, направилась прямо к красивому зданию с колоннами, дубовыми дверями с золотыми ручками. Выполненная в стиле руанского классицизма. Это и была Рейнская государственная галерея. Взглянув на наручные часики, Ульфина обнаружила, что пришла неприлично вовремя. Улыбаясь этому, она подошла к двери и сунула выданный ей вчера ключ в скважину. Щелчок замка вышел мелодичный и весёлый, вот только когда дверь открылась, девушке стало совсем не весело. На коврике свернувшись калачиком лежал мужчина в серой робе с повязанным на голову тюрбаном из половой тряпки. Крик застыл в горле у девушки. Такое место, где будут шаркать своими лакированными ботинками сенаторы и буржуа, осквернил своими слюнями простой уборщик. Вот только что он здесь делал? Ища взглядом жандармов, Ульфина поджала губу и, присев на корточки, стала пытаться растолкать тюрбаноносца. — Мсье! Просыпайтесь! Вы что здесь делаете? Уборщик просыпался долго и попутно препирался: — Это моя квартира, я здесь живу! — хрипел он, не желая вставать, или хотя бы снимать тюрбан, от которого пахло хлоркой и спиртом. От уборщика кстати тоже. Ульфина уже готовая взорваться, или звать жандармов, вдруг увидела на груди у уборщика значок служителя галереи. Да он был не брит, пьян и обслюнявил коврик, но он был её коллегой, по крайней мере на сегодня. Ульфина, вздохнув и выдохнув, громко произнесла: — А республиканцы победили! — Знаю! — лениво откликнулся уборщик и всё-таки открыл глаза, чтобы лицезреть сестру по любимой партии. Правда, открыв глаза, уборщик не спешил подниматься и внимательным взглядом стал изучать обтянутые платьем колени девушки. Ульфина возмущённая подобным, протянула ему руку и сказала: — Я Ульфина Вейнлес — экскурсовод! Что вы здесь делаете и, где все? Уборщик, взяв протянутую руку и поднявшись с коврика, отряхнулся как это делают собаки и, зевнув, флегматично ответил: — Я Франсуа, просто Франсуа — уборщик. Я здесь как видите сплю, потому что эти ваши «все» заперли меня, а сами ушли отмечать выборы! Сволочи, слава Богу у меня на такой случай припрятано было! Ульфина, глупо хлопнув глазами, так же глупо спросила: — А что же даже охранников не осталось, чтобы вас выпустить? — Милочка! — фамильярно заметил Франсуа и с тоской посмотрел на пустующую площадь, — Никого кроме меня не осталось! Френсис — охранник, в запое с самого начала выборов! Демократофил хренов, поэтому его можешь даже не искать, а выставка в порядке, клянусь честью пролетария! А вообще я думаю сегодня вряд ли кто-то придёт, после выборов все вдрабадан, не до искусства! Ульфина вдруг заметила какую-то неловкость в речи уборщика, упоминание же что с выставкой всё в порядке было явно лишним, и виноватый взгляд Франсуа, похожий на взгляд нагадившего кота, утверждал обратное. Толкнув уборщика, студентка бросилась внутрь. С первого взгляда можно было сказать, что всё и вправду в полном порядке, вот только, приглядевшись, девушка обнаружила непоправимое. В одном из углов на выходе из павильона, где и экспонатов то не было, стояло ведро и швабра, а рядом на стене треугольником красовалось пятно находящееся где-то на уровне пояса и опускающееся до пола. Девушка, сглотнув ком в горле, обернулась на уборщика, тот потерев небритый подбородок, невинно присвистнул. — Это что такое, тезка кайзера-людоеда хренов! — очень некультурно для интеллигентки в третьем поколении спросила Ульфина. Догадка её уже постигла, но нужно было подтверждение, чтобы потом, если что давать показание комиссии по защите культуры, о том что вандал-уборщик сам во всём сознался и явился с повинной. — Это алкоголь и запертый туалет! Я что виноват, что мне эти твари даже ключа не оставили? — неловко пряча взгляд, проговорил Франсуа и обиженно бросил: — И вообще я на этого карлика совсем не похож! — Не похож… — глупо повторила Ульфина, у неё явно задёргался глаз. Сходила называется провести экскурсию для элиты, теперь же может пройти как соучастница и поедет не домой, а на севера, где великий лес и Пятиградие. Но, вспомнив гороскоп, Ульфина сжала зубы и прорычала: — А в ведро это было сделать нельзя? — Нельзя! Я этим ведром полы мою, а это не краска, высохнет и пройдёт! — ответил Франсуа и, поправляя пояс, многозначительно добавил: — Слушай, мне что-то так домой захотелось, да и рабочий день у меня ещё вчера кончился… я пожалуй пойду, а то у меня дома семеро по лавкам и все беременные… Ульфина уже было хотела взорваться, но таинственный уборщик Франсуа исчез раньше чем она успела открыть рот. «Нажалуюсь на него!» — решила девушка, но тут же осеклась, а кому? Она знала только билетёршу и экскурсовода, которую собственно и подменяла. В общем, желание жаловаться испарилось быстро, а вот желание исправить ситуацию росло ежесекундно, до экскурсии оставалось пять минут, а кроме неё никого не было. «Они что все из-за того что переизбрали Бопре напились?» — с отвращением подумала девушка, которая лично в честь победы вечного консула, только слегка пригубила шампанского из бокала. Что-то надо было делать, вот только что? Вытереть явно уже пробовали, ибо пятно было явно больше чем то, на что был способен обычный человек, хотя кто знает? Может Франсуа был уникумом? Эту мысль Ульфина не успела додумать. Дверь отворилась и в зал вкатилась волна из жандармов в пыльных шлемах. Перепуганная девушка, тут же вздёрнула руки и приготовилась сдаваться, но служителей порядка интересовала явно не она и не преступление Франсуа. — Бонжур, мадемуазель, — козырнул капитан, впереди которого услужливо шло спиртовое амбре. Ульфина, вежливо поздоровавшись, осмелилась спросить что происходит. Капитан, невозмутимо оглянувшись, вздохнул и сказал: — Вчерась, после инаугурации, консул пожелал в галерею с утреца сходить. Искусство любит, гарант демократии, а у нас весь отдел, весь уже того, — эту фразу жандарм сопроводил щелчком по шее, — Поэтому проверяем здание на наличие террористической угрозы! Заставили нас, те что из охраны консула не могут, у них у начальника белка! Впечатлённая искренностью и откровенностью капитана Ульфина неловко спросила: — Так что же сам консул сюда приедет? — Вполне может быть. Если пьяный — точно приедет, если трезвый — подумает! От такой военной мудрости и логики у девушки голова пошла кругом. Жандармы в это время облазили всё, считая люстру, и так же дружно исчезли, как и появились. «Сходила в высшее общество называется!» — подумала Ульфина, подходя к двери и с ужасом замечая, что у здания галереи останавливается всё больше дорогих машин, а по лестнице спешит встрёпанная, едва одетая девушка, которая на ходу застёгивала пуговицы пиджака, под которым сверкала тонким шёлком комбинация. — Привет Ульфина! — прохрипела она и, обняв студентку, заметила: — Вовремя ты! Я вот как видишь проспала, мы вчера весь день за выборами следили, так до часу ночи и просидели… — Жанна, ты Франсуа знаешь? — тихо спросила Ульфина, с надеждой смотря на билетёршу, та непонимающе посмотрела на неё и торопливо произнесла: — Не время сейчас о мальчиках думать! Мадам Дюрси сказала, что на смену не выйдет, у неё похмелье и мигрень, так что мы тут вдвоём на весь день! «Замечательно!» — про себя подумала Вейнлес и решила, что рассказывать подруге о случившемся лучше не надо. «Само рассосётся!» — подумала интеллигентка в третьем поколении и тут же, вспомнив похабный анекдот про Франца Иосифа, тихо хихикнула. Жанна посмотрела на неё как на дурочку и, быстро выдав значок служителя галереи, убежала в туалет. Ульфине оставалось надеяться, что контингент сегодняшней экскурсии будет менее помятым. Её ожидания оправдались, правда в худшую сторону. В галерею проникла степенная толпа мужчин в идеально отглаженных костюмах с блестящими цилиндрами на головах. Двигались они могучей кучкой, прижимаясь к друг другу, как будто боясь упасть. К своему разочарованию и ужасу девушка узнала среди цилиндроносцев нынешнее действующее правительство кабинета консула Бопре. Собственно сам виновник торжества и позеленевших и посиневших лиц сенаторов был среди них, правда явно трезвый и очень деятельный. Он был именно таким как его изображали на обложках модных журналов для политически образованных девушек — с волевым подбородком, седоватыми висками, сверкающими глазами и едва выделявшимся животиком. Ульфина не ожидала, что встретит лидера своей страны в такой обстановке, она о таком и мечтать не могла, вечный консул стоит прямо перед ней. Она любила его с пятого класса, когда он только пошёл на первый срок. «Может автограф попросить?» — ненароком подумала студентка и, улыбаясь приблизилась к государственным мужам. — Бонжур мадемуазель! — тут же вежливо поздоровался консул и очень демократично пожал девушке руку. Та решила что теперь не будет мыть её до конца жизни. Бопре же, осмотрев своих спутников, поджал губу и строго заметил: — Ну господа, мы же в галерее, сейчас будем наслаждаться современным искусством, а у вас лица такие — будто я проиграл, а не выиграл! Сенаторы дружно натянули на свои мрачные похмельные лица улыбки и сделали глаза людей готовых вкушать искусство. Бопре радостно улыбнулся и, осмотревшись, заметил: — Ну что же, мадемуазель, начнём экскурсию? — Да, господин консул! — дрожащим голосом заметила Ульфина, готовая провалится под землю. Это точно был сон, или, того хуже, кошмар. Девушка, спрятав руки за спиной сильно-пресильно ущипнула себя — нет это был не сон, это точно был кошмар. Знакомство с любимым лидером случилось не в лучшей обстановке, да и Ульфина бы лучше показала консулу настоящее искусство, которого в данной выставке было очень мало, а если вспоминать про курьёзное пятно… — Так, это что? — поинтересовался Анри Бопре, останавливаясь перед первым экспонатом, представлявшим себе высохшую ветку примотанную к кислотно зелёной рамке чёрной клейкой лентой. Ульфина сглотнув, сделала самое серьёзное лицо и уверенно сказала: — О, господин консул, это яркий представитель нынешнего современного искусства, эта объёмная картина Конана Валье, называется «Переломный момент», он делал её год и вложил всю душу! Это не первая работа признанного художника-анархо-примитивиста! Господин Валье прислал на выставку ещё несколько своих работ! Взгляды у похмельных сенаторов будто прояснились, в них загорелся интерес и свойственная мужчинам за сорок любовь к головоломкам и кроссвордам. Они не понимали как можно было год приклеивать ветку к рамке. Консул же, сощурившись долго рассматривал ветку, а потом вдруг спросил: — Примитивизм штука интересная, но при чём здесь «перелом»? Ульфина, которой сейчас очень хотелось куда-то спрятаться, быстро обратилась к бессонной ночи за изучением биографии художника. Кашлянув в кулак, она, сделав лицо ещё умнее и одухотворённее, пояснила: — Понимаете, господин консул, Валье родом из Кале, поэтому для него тема Пятиградия очень близка! Этой работой он выразил переломный момент, оккупацию Пятиградия верлинскими полчищами Франца Иосифа! Засохшая ветка символизирует этот край, а чёрные ленты это подлые верлинские звери! Глаза сенаторов прояснились, от одного упоминания врага у них порозовели щёки и выпрямились спины, они даже перестали качаться, превратились в единый, нетрезвый монолит, готовый противостоять верлинским агрессорам. — А рамка стало быть Великий лес… — задумчиво заметил Бопре и тут же громко приказал: — Шевалье, мать твоя святая, быстро запиши всё что девушка сказала, мне это пригодится для инагурационной речи! Вылезший из толпы сенаторов секретарь консула, быстро вытащив блокнот зарисовал экспонат, а потом попросил Ульфину повторить всё что она сказала. Девушка, которая медленно подбиралась к мыслям о смерти от сердечного приступа, повторила и, пытаясь сохранять бодрость духа, повела любознательное правительство дальше. — А это что? — вновь заинтересовался консул, остановившись перед траурно-чёрной рамке на которой был белый холст, чью пустоту нарушала только красная короткая линия в центре. Студентка прокляла всех художников данной выставки, всех «чудиков» от абстракционистов до имогунистов. Ах как бы она хотела чтобы вместо выставки творений современных авторов была бы классика живописи. Она бы с консулом шла вдоль холстов с баталиями и портретами отцов-основателей республики и рассказывала бы о художниках, которые нарисовали эту красоту. — Это «красная линия» Ферена Хоминье… — вздохнув, произнесла Ульфина. При оглашении названия, сенаторы подозрительно переглянулись, секретарь явно приготовился записывать и только Бопре остался прежним интересующимся и деятельным посетителем. — И что же, эта линия символизирует нашу границу с верлинской империей в Пятиградии? — поинтересовался Шевалье прерывая повисшее молчание. Ульфина скорчив скорбное лицо кивнула и сказала: — Ферен Хоминье хоть родом из Бужурии, но ему не чужды острые политические темы! Эту картину он рисовал три года, она должна была показать всю смелость повстанцев и сопротивления тирании в Пятиградии, увы, в виду последних событий эта картина теперь символизирует границу нашей прекрасной родины с кровавой монархической заразой! — Шевалье! Запиши! — приказал Бопре, сияя глазами и с интересом рассматривая красную полоску масляной краски. Сенаторы же почему-то смущённо переглядывались. Термин «красные линии» последние полтора года упоминался чуть ли не каждый день. Один из государственных мужей недовольно проворчал: — Надеюсь не вся выставка посвящена больной для нашей страны темы Пятиградия! — Конечно нет! — тут же живо ответила Ульфина и уверенно повела экскурсантов к следующей картине. — Вот здесь у нас целая стена в работах Хоминье, он художник-примитивист, это его картины «Чёрный круг» «Зелёный квадрат» «Серый параллелепипед» и «Жёлтый треугольник»! — проговорила студентка и тут же бросилась рассказывать сенаторам про тяжёлую жизнь и творчества алкоголика с шизофренией, по совместительству великого художника Ферена Хоминье. Чем дальше они шли по павильонам, тем больше вытягивались лица у государственных мужей, к чьей группе примазались подошедшие буржуа и прочая руанская аристократия. Все с замиранием сердца слушали её, а стоявший в первых рядах консул постоянно дёргал своего секретаря, чтобы тот не забывал записывать. Ульфине на секунду показалось что всё наладилось, что бессонная ночь прошла не даром, что теперь то она окунётся в высшее общество с головой. Желание помереть отпустило её. А близость к консулу раззадорила. Зная, что проверять никто не будет Ульфина беспощадно придумывала захватывающие подробности жизни художников-современников. Собственно от истины она далеко не уходила, просто к полной нищете, или алкоголизму, она прибавляла проблемы в семье, или неудавшуюся политическую карьеру. Эти темы явно были ближе правительству чем символизмы, отсылки к святому писанию, или просто абстрактные метафоры. Глаза высшего общества горели ярче лампочек. Они длиннющим хвостом следовали за Ульфиной и внимательно слушали. До девушки дошло осознание что все они такие же люди как она. Это было и лёгким разочарованием и радостью. Представая перед неизвестным едва трезвые представители высших слоёв общества загорались интересом как дети. Это подпитывало несчастную студентку, которая пола под собой не чувствовала, а просто парила на крыльях надежды. Увы, чем дальше шла экскурсия, тем явственнее становился риск наткнутся на чёртов угол, осквернённый уборщиком. Шальная мысль сказать что это лично кайзер Франц испортил стену отпала очень быстро, этому вряд ли кто-то поверил бы. Ульфина медленно приходила в отчаяние. Так или иначе они бы прошли мимо этого злополучного угла, как-никак он был при выходе из последнего павильона. Молиться, что никто не заметит было бесполезно. За два часа экскурсии все протрезвели и теперь с любопытством рассматривали всё. То, что повешенная на веточке лягушка может быть искусством, поражала аристократов демократического Руана. Несколько раз к Ульфине подходили и интересовались, не является ли трещина в паркете чьей-то инсталяцией, символизирующей тщетность бытия, ну или хотя бы нынешнюю политическую ситуацию. Правда все сенаторы и буржуа наотрез отказывались признавать свою «необразованность» и хоть и были явно удивлены такому искусству, но признавали его и комментировали положительно. Несколько «разбирающихся» в искусстве буржуа, то и дело бросались выполнять роль Ульфины и объяснять товарищам, что такое «элитарное искусство» плебсу не понять. Нет, от такой аудитории скрыть пятно не получилось бы. Так и произошло, выходя из последнего павильона с самым одухотворённых и образованным видом, правительство во главе с консулом уставилось в угол где стояло ведро и швабра, а на стене красовалось пятно. Вокруг него тут же собралась толпа, все боялись предполагать, хотя откуда-то сзади слышались шепотки, что это инсталяцию лично великого имогуниста Веймара де Сада. Ульфина в ужасе вышла вперёд и, не дожидаясь вопроса, развела руки и торжественно заявила: — А это завершающая нашу выставку современного искусства инсталяция народного неизвестного художника Франсуа, называется «Нужда»! Правительство и остальная толпа просвещённых искусством выпучили глаза. Консул же, сощурившись, внимательно посмотрел на девушку. Та, сделав самое уверенное лицо в мире, добавила: — При всей на первый взгляд пошлости данной экспозиции, в ней кроется глубокий философский смысл! Эта верность своему инструменты в виде ведра и швабры разве не романтична с точки зрения классицизма? В этой работе показан весь ужас угнетения пролетариев в монархических странах, где не все могут позволить себе уборные и как известно вот так по-дикарски портят стены своих городов, извините за выражения, подмывая устои морали и нравственности! Это инсталяция — это жестокая правда жизни и могучая сатира! Вот до чего может довести человека отсутствие демократии в стране! На глаза правительству и буржуа навернулись слёзы, они увидели огромный смысл в данном произведении искусства. Многие шёпотом стали переговариваться, судя по всему некоторые представители высшего общества захотели приобрести себе подобное произведение искусство. Все смотрели на девушку с нескрываемым уважением и восхищением, им явно понравился такой финал экскурсии. Консул же, проследив чтобы Шевалье записал каждое слово, прокашлявшись, вышел вперёд и громко объявил: — Вот видите какое у нас современное искусство! Пока жалкие монархисты топчутся в болоте реализма, наши художники перешли на новые грани! Они умело играют со смыслами и, кхм, цветами! Они играют на душах зрителя как на арфе! Они искренни и прекрасны, таким и должно быть народное, демократическое искусство! С глубоким смыслом, скрытым под простотой подачи! Да не каждый поймёт, но таково оно — современное, я не побоюсь этого слова — элитарное искусство! Аплодисменты взмыли под потолок галереи. Толпа, собравшись вокруг инсталяции, рукоплескала своему бессменному лидеру. Ульфина же, выдохнув, с умным видом стояла у стены, скрестив руки на груди. Она была бы в восторге от речи консула, если бы не знала подоплёки данного произведения искусства. «Увижу этого Франсуа — придушу!» — решила девушка, чью совесть мучило то что она соврала своему любимому политику и мужчине. Захотелось спрятаться под одеяло и больше никогда не вылазить наружу. Хотя на душе было облегчение. Всё-таки скандала удалось избежать. — Мадемуазель, — когда толпа начала расходиться обратился к студентке консул, — Спасибо за экскурсию, могу я узнать ваше имя? Вы наверное искусствовед со стажем? — Пожалуйста, господин консул, — зардевшись, проговорила девушка и пролепетала: — Я Ульфина Вейнлес. Что вы! Я просто экскурсовод… — Понятно, — улыбнулся консул и, подозвав секретаря, заметил: — Шевалье, запиши имя девушки, мало ли нам понадобится эксперт по современному искусству женщина, для культурном компании! Секретарь, закивав, быстро записал имя девушки. Вот теперь Ульфина точно была готова умереть на месте. Консул, второй раз пожав ей руку, оглянулся на пройденный путь, улыбнулся и удалился из галереи в сопровождении своей цилиндроносной братии. А девушке предстоял ещё целый рабочий день. Морально она не была к этому готова, но что-то ей подсказывало, что «Нужда» станет хитом данной выставки. Правда что потом с этим делать она не знала. «Сходила в высшее общество называется!» — вновь, вздохнув, подумала девушка и, улыбнувшись, злобно прошептала: — Ну Франсуа, погоди!