Здесь меня любят.

«Потеря семьи, дома и любви... Не этого ли ты боялся, Рабинович? Всю жизнь дрожал как кленовый листочек на ветру за своих близких, а что получил?» Хаха. Смешно. Жене ведь и правда дороже всего того, что перечислено, нет ничего. Он упустил мужа, упустил детей, упустил счастье... И себя. Это уж переварить тяжелее всего. С каждым днём сердце всё чаще распарывают 345 ножичков, оставляя за собой мелкие царапины и трещины. Однако, какими бы они мелкими ни были, кровоточат без остановок. Слезы на щеках оставляют дорожки в параллель тем, что разливаются и по рукам. По «сильным и тёплым, самым-самым красивым папиным рукам». И тут же навзрыд хочется орать: так говорила его старшая дочь. Говорила, пока не решила предать. «Я её предупреждал! Это подлый поступок с её стороны!». Или нет? Или можно найти объяснение тому, что она впутала в дела семейные Андрея? Ох, да, определённо, можно, но для чего? «Для чего?» Евгений давно задаёт себе этот вопрос, ещё с середины 80-х годов, когда с супругом вздорили они чуть ли не ежечасно. Пока дети прятались в соседней комнате (или не дети, а ребёнок? Что там у младших за момент с гулянками был?), вопли упрекали обоих по очереди и в изменах, и в зверствах над людьми, и в пьянках... Во многом. А потом по кругу: ругаются - трахаются - мирятся. И в одну кровать на ночь, когда кричать они не могли. Самое спокойное время. И Женя мог бы оправдать каждый конфликт, ведь «оба были не в порядке». Мог оправдать до того момента, пока не... А где Василина? Вот и сейчас он не знает. Как тогда по нескольку дней голову ломал, так и сейчас. «Она у себя? Или у женишка? Не хотелось бы. А вдруг у Ростова? Так, ладно, она взрослая девочка, имеет право находиться там, где хочет. Но как в груди заныло...» В такие моменты отец семейства вспоминает о том, что, как-никак, есть ещё младшие дети. Они так его не бросят («Нет, она меня не бросила, она просто переехала!»), они не станут ругать («Но ведь ни разу...»), и не будут забивать на «старого еврея». Илона, свет его, ангельский ребёнок... Всё детство то с папой, то дворовые игры целыми днями. Ребенок-солнце, в меру тихая, однако цепляющая, а как похожа на лицо, глаз не оторвать! В конце 80-х и начале 90-х даже не смела отвлекаться от папки, разве что с Тимой уходила в комнату и как мышь тихо сидела с Тимофеем, коль отчим приперался под наркотой, или алкоголем. Тогда работала уже старшая сестра («Андрей, ты опять обкололся. Не хочет он тебя даже целовать, не то, что трахаться.»), если, конечно, удавалось её застать («По обыкновению и привычке, первенец возвращалась домой ближе к двум часам ночи.»). Илону Женя любит... И Тиму любит, и Васю с её капризами. И наотрез отказывается принимать тот факт, что кого-то он выделяет средь детей. Иленька не могла себе позволять грубостей с родным отцом. Как раз напротив: старалась быть более мягкой и уступать. Пусть старшая тоже так делала, у неё подобное происходило несколько иначе, в силу напористости. Нежность – второе "я" средней. А Тимофей? Единственный сын, и тоже, точно отец! Гордость и восхищение. Женя долго его хотел. Долго хотел мальчика. И, честно, думал даже над тем, что Южный – маленький будущий Юрка (Донской, зачем ты блять полез). И Тима точно не давал себе возможности даже сказать в сторону Ростова что-то об отцовстве. В глубине души Одессу это даже радовало и заставляло улыбнуться лишний раз. Его сын, его мальчик. Дети унаследовали лучшие качества отца. Да, быть может, одна из них забрала себе чрезмерные язвительность и жестокость, вторая же притянула более ранимость, а третий попросту получил повышенную восприимчивость к любой ситуации, но есть то, чего у Рабиновичей не отнять... Наивность.