Сон бабочки

Когда я проснулась, свет был белый: утро. Валил снег, крупный, лохматый. На моем лбу лежало влажное полотенце, уже согревшееся, и едва я позволила себе первое движение после сна, как оно шлепнулось на пол. В кресле, что пряталось в противоположном углу, завозилась Глаша, заморгала, щурясь, а потом, едва придя в себя, вскочила, всплеснула руками: — Проснулись! — и кинулась прочь, так что мне пришлось звать её обратно. — Куда ты? — Он просил послать за ним, когда придёте в себя. Она называла его «он». Всегда: он к вам приходил, он вас ждал. Я села, придерживаясь за спинку кушетки. — Не надо. Принеси лучше завтрак. Голодная как волк. Из кухни было слышно её возню, тихий шёпот, радостный и тревожный одновременно. Глаша прежде жила в соседнем доме, но вдова, сдававшая ей комнату, умерла, и квартира целиком отошла к сыну, скабрезному и чванливому нахалу, а Глаша перебралась ко мне. Сколь спокойно стало, зная, что в квартире не я одна расходую чистый воздух, столь же сложно оказалось ужиться с Глашей, которая своей услужливостью, усердием и пугливостью только мешала. И всё-таки, когда у меня были кошмары, она будила меня и приносила горячего молока, а иногда, уходя к себе, тоже без сна, напевала колыбельную, которую я слушала из-за тонких стен, закрыв глаза и прижавшись к подушке. Что-то о колыбельке, которую она на старый лад называла зыбочкой. Эта в общем-то бестолковая девушка, пышущая простотой и жизнью честной, без избыточности мысли, становилась мне опорой в те дни, и особенно ночи, когда изнанка рвалась, и из неё вылезали вполне живые, рукастые демоны. А теперь, кажется, демоны действительно боялись присутствия Фандорина. Встав, выпрямив уставшую спину, я заглянула на кухню, где Глаша корпела над гречневой кашей. — А как долго он здесь был? — Да почитай почти до самого рассвета. — Отчего ж ушёл? Но Глаша не знала, конечно. Я вошла в Глашино царство, насквозь прошла его, распахнула окно и сгребла с подоконника снегу, окунула в него лицо и растерла щеки. Только теперь чувство всамделишности всего вокруг обрело форму. Что же мне такое снилось? Не разобрать было, только знала: что-то хорошее. Что-то, во что хотелось вернуться. — А есть квашеная капуста? И яблоки моченые хочу. И поставь-ка тесто на расстегаи. Глаша подняла вытянувшееся рябое лицо. — Барышня, что с вами? Снег на руках стал росой. Я окропила ею Глашу. Та часто-часто заморгала. Растерялась. — Всё со мной хорошо, говорю же — голодная! И сходи сегодня на базар: купи мяса. Одну гречу жевать мочи нет. Растерянное обещание встретило уже мою спину. Мне жутко, до часотки в руках, хотелось убраться. Вытрясти все половики и перины, распахнуть окна, встретить ледяной ветер. Как будто квартира не жила все эти месяцы, как будто она задохнулась от темных чувств и мыслей, мне не данных от Бога, но мной испытанных. И я первым делом сдернула с постели всё, от одеяла до перины и подушек, содрала шторы, впуская свет — он лился и лился, вымывая тень и пыль. Глаша ошалело наблюдала за мной, но разумно не лезла под руку, а потом и вовсе ушла на базар. Именно в таком положении, со съехавшей старой прической, во вчерашнем платье, стоявшую на подоконнике, и застал меня вежливый чих с порога. Я отпустила прозрачную кисею, похожую на фату больше, чем на штору, и обернулась. Фандорин. Заломив в удивлении брови, оглядывал учиненный мною беспорядок — на уборку совсем не похоже, только всё валяется всюду. Я видела его сквозь кисею. — День добрый, — оторопело кивнула я, решила было слезть с подоконника, но вспомнила, что высоты боюсь, а в приступе горячечной уборки не додумалась подтащить к окну табурет или стол. — Позвольте, — тут же отозвался Эраст Петрович. Я смотрела, как он идет ко мне, сквозь свет и пыль, мимо сброшенных перин, раскуроченных сундуков, и у меня сжималось сердце. Спустить меня с подоконника ему ничего не стоило. Только мне войти в его руки было себе дороже. — Принесите стул, — приказала я не своим голосом. Фандорин повиновался, а я быстро отшвырнула с лица кисею. — Почему у вас дверь открыта? — Глаша, наверное, оставила. Эраст Петрович поставил стул под окном и протянул мне руку. Это я могла пережить. Когда я спустилась и, не глядя на него, подняла с полу охапку штор, он спросил: — Как вы себя чувствуете? — Зачем вы пришли? — прозвучало с упреком, я прикусила язык. Пряча лицо, я зарылась в механическую уборку: теперь подняла с полу перину и оделяло и отнесла ворох вещей в Глашину комнату, и сквозь стыд простучал речитатив домашних мыслей: перину и одеяло выбить, простыни постирать с солью, нужно захлопнуть сундуки, а Глаше сказать, чтобы перебрала всё, что в них есть — стирать, чинить, приводить в порядок, а ненужное выкинуть. Вырвав у молчания передышку, я забросила вещи и дурные мысли к Глаше и вернулась. — Эраст Петрович, простите, я имела в виду… — Мне стал сниться один и тот же сон, — сказал Фандорин, и я против воли вздрогнула. — Поэтому я пришел к вам, Ванда. — Какой? — лишь после я поняла, что голос мне отказал. Я шевелила губами, но не могла издать звук. Кашлянула, отшлифовала голос: — Какой сон? Оглядевшись, Фандорин указал мне на стол, за которым тысячу лет назад я гадала ему на кофейной гуще. Мы сели. — Мне снится Пасха, Ванда. Наш разговор на кладбище. У меня отлегло от сердца, и я от радости обнаглела: — Это ведь не совсем сон… — Это лишь часть сна. Дайте мне закончить. А потом мне снится другая Пасха, она была, — на мгновение он задумался, отсчитывая годы, — одиннадцать лет назад. Было ясно, что ему трудно говорить. Это читалось: в напряженном развороте плеч, в узкой линии рта. Воздух вокруг него был холодным. Когда человек с мороза приходит в теплый дом, несколько мгновений вокруг него еще парит этот ореол зимы, а потом испаряется. Вокруг Фандорина зима вихрилась постоянно. — Что тогда случилось? — спросила я. Не хотела знать ответ, но должна была. Фандорин встал, медленно стал ходить. — Было сложное дело. Вся полиция с-сбилась с ног. Кто-то убивал женщин, их потом собирали по частям. Его силуэт, обведенный светом, заслонило мраком — на мгновение моим глазам предстала мутная, как неудачный фотографический снимок, картина: темный подвал, освещаемый лампами, много людей — полиция, приставы, доктор — и женщина. То, что когда-то ею было, и то, что от нее осталось. На полу. И только одно слово, которые кто-то из живых произнес. Странное видение, не похожее на прежние, выбило меня со стула, и я грохнулась на колени, закрывая глаза ладонями. Не видеть, не смотреть, не присматриваться. Меня трясло. Фандорин схватил меня за плечи и поднял, помог сесть. Я отмахнулась от его рук. — Что с вами? — Декоратор. Его звали Декоратор? Он в миг побелел. — Как вы узнали? Мне пришлось дернуть воротник платья, сорвав пуговицу — дышать было нечем. Слово, вложенное мне в рот чужим воспоминанием о смерти, чадило и дымилось, кашлем ворочалось в глотке. — Увидела. Не его, дело его рук. Он творил такое на Пасху? Фандорин сжал губы. Мне показалось, что в глазах его вспенилась ярость, но он отвернулся, помедлил и сел обратно, и когда я снова увидела его лицо, во взгляде не было ничего, кроме корки льда. — Не только. На Страстной он… убил моего помощника, мальчишке было двадцать три года. Он собирался убить женщину, которую я… Которая была мне дорога. Я отвела взгляд. То, каким тоном он это сказал, не оставляло сомнений — это была особенная женщина. Смогла бы она залечить его от смерти Лизы? — Собирался. Но не убил? — Нет. Я его убил. Так вот что его тяготило. Вот, что не стала мне раскрывать Лиза: слившись ею почти что в одну душу, я знала, что Эраст Петрович когда-то был вынужден пойти на такой шаг. Я не знала, кого и почему он убил. Но это открытие ничего не меняло. — Почему вы вспоминаете об этом? — Он оглянулся, вскинул брови. Я пояснила: — Что именно в этой истории заставляет вас возвращаться в ту Пасху сейчас? — Вы. К горлу подступили слезы, но я заставила себя сглотнуть их. — Вот как. — Так не говорят, так отрезают ломоть черствого хлеба. Так рубят головы и отбрасывают протянутые за подаянием руки. В руках и ногах было пусто, и я с трудом встала. Нужно было заняться чем-то, занять руки, уйти от его прямого взгляда, и я решила сварить нам кофе. Фандорин развернулся, но теперь говорил мне в спину, и я обрадовалась этой передышке. — Вы возвращаете меня мыслями в те места моей памяти, где я уже долго не был. — Что ж, мне жаль, что так. Меньше всего на свете мне бы хотелось возвращать вас в такие дни. Я уставилась на турку. Она расплывалась перед глазами. В голову лезли мамины наставления: спину ровно, макушкой стремись к небу и Богу, пусть никто не видит, что тебе больно, Иоанна. Фандорин молчал, но затылком я чувствовала его взгляд. — От дурных снов помогают травы: ромашка, душица, боярышник. Шишки хмеля. Я сделаю для вас сбор. И, кажется, кофе будет лишним. Разозлившись на саму себя, я сдернула турку с огня, и вскипевший кофе зашипел. Дура! Он ко мне пришел с дурными снами, а я собралась его кофе поить! Злость придала движениям уверенности, и я быстро, безоглядно собрала в мешочек травы. Знакомые запахи, выученные движения. Быть медиумом сложнее, чем балериной в императорском театре, ошибка стоит дороже. Лишний лист в сбор положишь — и человеку может стать хуже. Подумаешь о дурном, пока собираешь или готовишь травы — и нет смысла продолжать. Набравшись сил, я подошла к Фандорину и положила перед ним красный мешочек — плотно набитый, душистый. Он молча взял его в руки и принюхался. — Благодарю. Но я прошел не за этим. — Тогда зачем? — Та женщина, — он запнулся на мгновение, — она ушла после той Пасхи. Иногда я вижу её во снах. А после этой Пасхи исчезли вы. Я был готов поверить, что вас и не было никогда. Словно всю Страстную неделю я разговаривал с тенью на стене. И если бы не это убийство, которое вас так перепугало, вы бы не пришли. Не пришли бы? Я стояла так близко к нему, что могла разглядеть едва заметную тень морщин вокруг его глаз. Взглянув на меня, он развернулся к свету, и глаза стали совсем прозрачными. Как мне хотелось, чтобы он взял меня за руку! Как проще бы стало. Но он не коснулся меня. Я покачала головой: — Нет, я бы не пришла. Он собрался спросить что-то, но шум за дверью отвлек нас. Негромкий шорох голосов отворил дверь, и на пороге показалось два лица: Анна Викторовна и Петр Иванович. Последний почему-то стоял с ведром моченых яблок. — Доброго дня, — поздоровался он, отряхивая снег с воротника. Поставил ведро на пол, и тут же — с живостью птицы, увидевшей зерно, — из-за его спины показалась и без того нагруженная свертками Глаша, подхватила ведро и упорхнула в сторону кухни. Слава богу, я успела прибрать беспорядок. А окна, наполовину лишенные занавесок, эти гости переживут. — Простите, что без приглашения, но Аннет так хотела с вами поговорить, — продолжил Миронов. — Встретили у дома вашу горничную. Я сосредоточилась на жестах приличия и ненадолго утонула в них с тем же упоением, с которым в детстве зарывалась в меха маминых муфт и шуб, пропахших холодом и духами. Быстро заварила гостям кофе — Анна Викторовна обрадовалась предложению погадать на кофейной гуще. Петр Иванович безучастно кивал и рассматривал комнату, вчитывался во все корешки книг, которые видел. — У меня из головы не выходил наш с вами разговор, — призналась Анна Викторовна, садясь за стол рядом со мною. Я подала ей чашечку кофе. — Благодарю. Я так и не поняла, что это за… чудище явилось на наш зов и как мы смогли его вызвать. Холодным и отрезвляющим прикосновением ко лбу послужил внимательный взгляд Фандорина. Я ответила ровно и невозмутимо: — Мы не вызвали его, но он зацепился за наш зов. Нашел лазейку, прореху в мембране, отделяющей наш мир от мира духов. Как бы вам объяснить? Он услышал, как зовут кого-то другого, сунулся на звук, на пути наткнулся на забор, а в заборе была лазейка. Вот и пролез. Меня удивило, как спокойно я говорила это, как ни одним движением и выражением лица я не дала понять, что мне страшно. Будто все уроки мамы, отрицаемые мной по юности и порой по сей день, наконец вошли в меня и срослись со мною. — Поэтому нам нужно сонастроиться? — Именно, пока мы вдвоем идем наощупь, не чувствуя друг друга, с изнанки и не такое посыпется. В том мире чутки к любой фальши и несовпадению сил. Для них это как запах крови для хищника. Надеюсь, — нервно улыбнулась я, — мои слова вас не пугают? — Вовсе нет! Всё это крайне интересно. — Хорошо, раз так. Итак, позвольте мне повторить: вы вызываете духа, буквально называя его по имени, верно? Приметы, чины, всё, что можно понять по его виду, не зная имени? И наоборот, зная имя, но не зная, как он выглядит. Никаких спиритических досок. А свечи? — Не всегда. Уже хорошо. — Что вы чувствуете, когда собираетесь звать? И когда дух является? Анна Викторовна задумалась, и в пространстве её молчания я успела как следует рассмотреть Петра Ивановича, сидящего напротив. По лицу было ясно, что он любимец дам и охотник до их внимания и общества, глаза плутовские, на лбу — печать незадачливого шулера и заядлого игрока, о котором забыла удача. Он так явно интересовался Кардеком и спиритизмом, что я присмотрелась внимательнее — не может же Анна Викторовна одна в роду быть с силой? Но стоило задержать внимание но воздухе вокруг Миронова, как за его плечом появилась грозная дамочка, и я поспешно ретировалась — недосуг разбираться еще с этим духом, а ревнивые покойные женушки (коей она, очевидно, приходилась Миронову — любовницы так по-хозяйски себя не ведут) бывают страшно прилипчивыми. — Холод и ветер, — ответила наконец Анна Викторовна, — руки немеют. Когда дух приходит — ощущение, что света меньше, и тепла тоже, и свечи порой чадят. Я кивнула. По всему выходило, что Анна Викторовна сама себя всему обучила, насколько могла. С этим можно было работать. — Давайте попробуем. То, что вы ничем не пользуетесь, облегчает дело — возни меньше, да и силы это всё отнимает больше, чем дает, если говорить честно. Господа, — я глянула на Миронова и Фандорина, — отойдите, пожалуйста, мне нужно, чтобы рядом никого не было. Вот, к камину, да. Было почти забавно наблюдать, как два взрослых и серьезных господина послушно становятся туда, куда я указываю. Я убрала со стола все предметы, зажгла пару свечей на полках и задернула шторы. — Закройте глаза, Анна Викторовна. Сосредоточтесь на том, что вас окружает и чего вы можете коснуться внутренним взором — он у вас есть и очень зоркий. — Я села напротив и закрыла глаза. Нужно прижаться к её взору своим и направить. Шутка ли — девочка шагала вслепую, но верно. Я выдохнула, расслабляя плечи, и подалась вперед, в темноту — теплую от камина и дыхания гостей. Сноп светлого и медового — Анна Викторовна — качался на месте в нерешительности. Я перешла на шепот. — Вы не в темноте, почувствуйте. Поверните голову влево — там камин и тепло, там стоят два человека и пространство, которое вы можете пощупать взором, плотнее. Она вздрогнула, когда попыталась. Немного отшатнулась, испуганная новыми впечатлениями. — Найдите меня. Что вы чувствуете? Мне казалось, что я ощущаю, как она шарит руками по столу — но тело её не двигалось. Сдобным тестом и замужними снами запахло сильнее, она приблизилась ко мне… Оглушительно чихнул Петр Иванович, и мы обе подпрыгнули, распахивая глаза. Миронов виновато смотрел на нас: — Простите Бога ради… Я мрачно смотрела на него — нашел момент. Анна Викторовна перевела дыхание и вдруг рассмеялась — легко и нежно. Я и забыла, что смех бывает таким. У Лизы тоже был — такой. — Ладно, продолжим. Для начала вы вполне хорошо справляетесь. Я почувствовала, что вы шли мне навстречу. — Я шла вслепую. — Иногда этот путь единственно верный. Продолжим? И мы вновь шагнули в темноту.