Олеандр

      Не думал, что со мной такое случится.       Ты отрезала мне волосы и бросила их в кухонную раковину.       Не думал, что со мной такое случится.       Ты обращалась со мной, как с игрушкой и заставляла танцевать.       Если хочешь, мы можем заключить соглашение,       Но это будет лишь притворство, оно ничего не значит.       Привяжи меня ниткой к полу, как воздушный шарик,       Мне уже наплевать, делай всё, что захочешь,       Да, мне уже глубоко плевать,       И ты можешь делать, что хочешь.       (Slothrust — Birthday Cake)

__________

      На обратном пути в штаб-квартиру Рюк слопал три бушеля яблок.       Из-за того, что он беспрестанно — и очень громко — чавкал, поговорить с ним толком не удалось, поэтому после возвращения первым пунктом повестки дня Эл поставил переговоры с этим богом смерти. Намикаву вновь поместили под замок, чему он, похоже, несказанно обрадовался, избавившись от необходимости всех их видеть; каждую из тетрадей смерти заперли в отдельный сейф — яйца в разных корзинках и всё такое.       Наконец, Эл, Миса, Рем и Рюк расположились в том самом конференц-зале, которым однажды воспользовалась целевая группа. Эл устроился в кресле — как всегда, с Мисой на коленях, — а боги смерти заняли места с противоположной стороны стола, зловеще зависнув над полом, как они это обычно делали.       — Ранее ты сказал, что ждал встречи со мной, — начал Эл, решив подходить к сути разговора постепенно. Тем более что ему было любопытно. — Что ты имел в виду?       — Мне было забавно наблюдать за тобой и Лайтом, — ответил Рюк, сверкая глазами. — Но вы с Мисой, ух! Я смотрел из мира богов смерти, и должен сказать: вы, ребята, просто пара уродов-извращенцев.       — Эй! — тут же возмутилась Миса. — Миса не уродина!       Рюк сдавленно зафыркал. Эл, уже успевший привыкнуть к мрачности Рем, был немного удивлён тем, что у некоторых богов смерти есть чувство юмора.       — Вы вечно то кричите друг на друга, то нападаете, то целуете и делаете странные вещи: лижетесь, суёте всякие штуки друг другу в отверстия, мажете друг друга телесными жидкостями, и при этом всё время издаёте разные ненормальные звуки. О, а ещё я помню, как ты совал её ногу себе в рот! — воскликнул Рюк, тыча в Эла пальцем. — Зачем это?       Эл очень постарался не думать о том, что боги смерти наблюдают из своего мира за его сексуальной жизнью. Решив взять пример с Мисы, он ответил:       — Это людские дела. Такие, какие богам смерти бы не понравились.       — Я не смог бы так же, даже если бы захотел, — сказал Рюк, и вид у него при этом был… сожалеющий? — У меня, знаешь ли, нет пениса. Внизу я совершенно гладкий, как кукла.       Эл уставился на него, не имея ни малейшего представления о том, как на это реагировать.       — Хотя, глядя, как ты всё это делаешь, я тоже начинаю хотеть себе такой, — добавил Рюк с явственной ноткой тоски в голосе. — Тебе это, похоже, очень нравится. Слушай, а ты никогда не думал попробовать засунуть яблоко себе в…       — Фу! — взвизгнула Миса, заглушая окончание фразы, и Эл был очень ей за это благодарен, хотя от громкости её голоса у него заложило уши.       — Рюк! — сердито прорычала Рем. Отношение людей к сексу ей было понятно не больше, чем Рюку, но, похоже, она сообразила, что Мису этот разговор расстраивает. — Хватит.       — Я однажды засунул ногу себе в рот, — доверительно сообщил Рюк. — Просто хотел попробовать. И знаете, ничего особенного не почувствовал.       Эл сделал медленный, глубокий вдох, пытаясь придумать, как бы перевести разговор на какую угодно тему, кроме этой. Ему, конечно, следовало быть благодарным Рюку за то, что хоть он не влюбился в Мису, и всё же, терпеливо беседовать с этим любопытным богом смерти о сексе Эл был не готов.       Спустя несколько минут он понял, что способа деликатно перейти к интересующей его теме не существует, поэтому сказал прямо:       — Рюк, я намерен уничтожить обе тетради смерти, чтобы они никогда больше не попали в руки людей. Ты станешь препятствовать мне в этом?       Рюк, казалось, немного сник.       — Ты же испортишь мне всё веселье! Может, оставишь мне одну тетрадь? Это было бы справедливо.       — Нет, потому что ты, скорее всего, сразу же передашь её какому-нибудь человеку, — сказал Эл, и Рюк не стал этого отрицать. — Боюсь, я не могу тебе этого позволить.       Рюк снова расхохотался:       — Я вообще-то бог смерти. Я не подчиняюсь твоим приказам.       Прежде чем Эл успел придумать достойный ответ, Миса завершила их спор, попросту повернувшись к Рем и сказав:       — Пожалуйста, заставь Рюка делать то, что говорит Рьюзаки.       Рем помедлила, потом повернулась к Рюку:       — Если ты помешаешь счастью Мисы, я сделаю так, что до конца вечности твоё существование будет максимально неприятным.       Миса со своего места на коленях Эла показала Рюку язык. Тот недовольно надулся и проворчал:       — Оно уже неприятное. Мне до того скучно, вы даже не представляете. Нет ничего хуже богов смерти. Эй, а может, ты тогда оставишь тетрадь себе и я смогу остаться здесь? Тебе даже необязательно её использовать.       Но Эл, во-первых, совсем не хотел, чтобы до конца жизни Рюк таскался за ним, а во-вторых, не верил, что тот не попытается уговорить его или, того хуже, Мису использовать тетрадь, чтобы обеспечить себе больше развлечений.       — А разве то, что ты наблюдал за нами с Мисой в течение последних месяцев, не стало для тебя достаточным развлечением? — спросил он и почувствовал на себе возмущённый взгляд Мисы. Ей явно было неловко. Но помешать или запретить Рюку шпионить Эл всё равно не мог, поэтому с таким же успехом это можно было обернуть себе на пользу.       — Да, но рано или поздно это мне надоест.       Эл с минуту поразмыслил.       — А если так: ты будешь следить за тем, как я распутываю преступления, и когда это тебе наскучит, будешь убивать случайного человека каким-нибудь замысловатым способом, чтобы сбить меня с толку. Тогда мне придётся гадать, кто это сделал: ты или убийца-человек. Такое тебе бы понравилось?       Эл не чувствовал особых угрызений совести, предлагая Рюку убивать людей: судя по рассказам Рем, боги смерти только этим и занимались. И если Рюк в любом случае будет забирать жизни, то до тех пор, пока он не трогает самого Эла или Мису, личности жертв не будут иметь большого значения.       — Хм… — Рюк задумчиво потёр подбородок. — А если ты ошибёшься, я убью тебя?       — Нет! — тут же вскричала Миса.       — Нет, — сурово повторила за ней Рем.       Рюк сердито набычился:       — Мне что, вообще нельзя поразвлечься? Тогда вот, что я скажу: после каждой твоей ошибки я буду убивать кого-то из тех, кто тебе дорог. Того старика или, может быть, детей, за которыми он присматривает.       У Эла кровь застыла в жилах, но прежде, чем он успел ответить, вновь вмешалась Миса:       — Пойдёт.       — Нет, не пойдёт, — возразил Эл и, взяв Мису за подбородок, заставил повернуться лицом к себе. — Миса, я очень расстроюсь, если ты разрешишь ему это.       — Почему? — спросила она, с невинным любопытством хлопая ресницами.       Эл, не уверенный, как тут лучше ответить, сказал:       — Потому что они важны для меня.       Взгляд Мисы сразу же подсказал ему, что ответ был неправильный.       — Они больше не нужны Рьюзаки. Теперь у него есть Миса, — сказала она и снова повернулась к Рюку. — Если хочешь, можешь спокойно их убить.       Эл собрался было запротестовать, но предостерегающий взгляд Рем заставил его передумать. «Ничего страшного», — заверил он себя, пытаясь побороть панику, вздымающуюся внутри при одной только мысли о том, как мало у него теперь осталось контроля… хоть над чем-нибудь. Стоило ему только подумать, что остаток жизни придётся плясать перед Рюком подобно марионетке на ниточках, зная, что всего одно неверное движение приведёт к… «Ничего страшного. Просто в раскрытии дел мне придётся по максимуму использовать интеллект. Как и всегда».       — По рукам, — согласился Эл, выбрасывая из головы мысли о детях из дома Вамми. Будь он хорошим человеком, он, вероятно, просто позволил бы Рюку и Рем убить себя, чтобы спасти остальных, но… никто не умрёт. По крайней мере, никто из тех, кто ему дорог. До тех пор, пока он достаточно умён.       — И если в мои руки попадёт ещё одна тетрадь смерти, я сделаю с ней всё, что захочу.       Эл кивнул, не имея ни малейших намерений препятствовать Рюку в этом. Он даже не знал, где бог смерти взял ту тетрадь, которую потом отдал Лайту.       — Отлично! — Рюк воодушевлённо хлопнул в ладоши и сделал в воздухе причудливое сальто. — Приятно иметь с тобой дело. У тебя есть ещё яблоки, которые я мог бы съесть перед уходом?       — Иди к Ватари, он даст тебе столько, сколько захочешь.       Как только Рюк пропал в стене, Рем повернулась к Элу.       — Как ты намерен обеспечить безопасность Мисы?       К счастью, днём у Эла было достаточно времени, чтобы обдумать этот вопрос.       — Я попрошу Ватари раздобыть труп молодой женщины, который мы изуродуем до неузнаваемости огнём или чем-то подобным, — ответил он. — Интерполу мы скажем, что Лайт, Миса и Хигути были Кирами, но как только мы их вычислили, они умерли, забрав свои силы с собой. И поскольку убийства Киры прекратятся, эта версия вряд ли вызовет вопросы. Я объявлю, что Ягами был убит собственным сыном, как только тот понял, что его раскрыли.       Конечно, отпечатки пальцев и зубные карты Мисы и трупа не совпадут, но для этого на свете существуют взятки. Что до Аизавы и Моги, у которых наверняка возникнут вопросы о смерти обоих Ягами, и которые, скорее всего, даже попытаются поднять шум, то здесь очень пригодится влияние Эла. На Аизаву можно будет надавить, используя его семью, а Моги наверняка достаточно практичный человек, чтобы понимать: вне зависимости от того, правду Эл говорит или нет, такой простой полицейский, как он, ничего не сможет с этим поделать, тогда как Эл при желании способен сильно осложнить ему жизнь.       — Как только мы всё уладим, я вывезу Мису из Японии на своём частном самолёте. Она будет сопровождать меня во время моих расследований, если, конечно, захочет. Миса никогда больше не сможет работать моделью, и какое-то время ей нельзя будет появляться на публике: даже если нам удастся скрыть от газетчиков её связь с Кирой, её смерть всё равно станет слишком громким событием. Но она будет жить.       Рем, разумеется, тут же переключила внимание на Мису и спросила:       — Для тебя это приемлемо?       Эл едва не затаил дыхание.       — Да, — ответила Миса. — До тех пор, пока Миса рядом с Рьюзаки, всё остальное для неё неважно.

***

      Утром своего двадцать пятого дня рождения Эл внёс последние штрихи в созданную им легенду, и в тот же день они улетели, желая покинуть Японию прежде, чем выжившие члены бывшей целевой группы смогут им помешать. Эл лично — по видеосвязи, разумеется — проинформировал полицию о результатах расследования, и Аизава устроил форменную истерику, крича, что Эл лжёт, что Лайт не был Кирой, что Эл сам убил шефа Ягами, что он сделал нечто ужасное с Мисой, что он психопат, злобный кусок дерьма и всё в таком духе. Сцена вышла неприятная, но заместитель директора НПА не стал слушать Аизаву, рассудив, что тот, по всей видимости, помешался от горя. По монитору Эл наблюдал за тем, как охрана вывела из зала Аизаву, а вместе с ним и Моги, пытавшегося его успокоить. После этого заместитель директора принёс свои искренние извинения за поведение своих людей, и Эл заверил его, что всё понимает.       Айбер и Веди без особой помпы уехали сразу же, как только расследование было завершено, а все фигуранты дела «Йоцубы» получили по заслугам. Эл сжёг обе тетради смерти, стерев таким образом воспоминания Намикавы, и тем сотрудникам Интерпола, кого это интересовало, пояснил, что Намикава в течение нескольких недель выполнял в своей организации работу «крота», и именно по этой причине получил свободу. Остальные четверо мужчин отправились в тюрьму, как сообщники Киры из «Йоцубы», доказательством чего стали предоставленные Элом видеозаписи их встреч.       Наконец, Эл, Миса и Ватари остались втроём, причём именно Ватари пилотировал самолёт, на котором Эл тайно вывез из страны свою девушку. Для начала они решили вернуться в Англию, хотя Эл понимал, что должен будет держаться подальше от дома Вамми, чтобы не вызвать ревность у Мисы.       Прошлой ночью, когда Миса уснула, а оба бога смерти покинули мир людей, Эл смог тихонько прокрасться вниз, чтобы впервые за много дней побеседовать с Ватари наедине. Старик, который благодаря видеонаблюдению стал свидетелем переговоров Эла и Мисы с богами смерти, казалось, не знал, что сказать.

***

      Ватари стоял напротив Эла, и в его глазах было что-то, похожее на скорбь, а может, на разочарование. Или на ужас. Мешки под его глазами своей чернотой не уступали мешкам Эла, и в кои-то веки он выглядел на все свои семьдесят с лишним лет.       — Эл, — тихо произнёс он. Только одно слово — его имя, но с таким упрёком, что детективу захотелось вздрогнуть.       — Я раскрыл дело, — сказал он. — Я остановил Киру.       Ватари — Вамми — лишь молча смотрел на него.       — Что ещё я мог сделать?       Вамми открыл рот, но почти сразу закрыл и лишь покачал головой. У Эла в горле комом встал гнев пополам с желчью.              — Ты сделал меня таким, — прошипел он, удивляясь собственной злобе. — И если тебе не нравится тот, кем я стал, вини только себя.              Потому что, если Эл стал эгоистичным монстром, то кто все эти годы обеспечивал ему для этого все условия? Кто держал его в изоляции, вдали от людей, пока из него не выросло это деформированное, уродливое существо, словно слепая, тошнотворно-белёсая рыба, развившаяся в темноте пещеры?              Вамми медленно выпустил из груди воздух, но если он и чувствовал вину, по его лицу этого не было заметно. Впрочем, в этом они друг друга стоили.              — Может быть, ты и прав, — сказал он так же бесстрастно, как это мог сказать Эл.              И отчего-то желание Эла обороняться исчезло, оставив после себя лишь крайнюю усталость и, если быть честным с самим собой, страх. Под взглядом Вамми Эл почувствовал себя юнцом, влипшим в настолько серьёзные неприятности, что на этот раз выбраться из них куратор ему не поможет.              — Теперь нам будет лучше не встречаться лично, — сказал Эл. — Миса может навредить тебе, если сочтёт соперником, претендующим на моё внимание. Ты продолжишь работать на меня, но по возможности будешь делать это на расстоянии.              Вамми воспринял это, как должное — так, как делал всегда, — и коротко кивнул. Почти поклонился.              Эл немного помедлил, словно в глубине души по-прежнему верил, что Вамми сумеет найти для него выход из этой ловушки, но старик молчал. Лишь когда Эл отвернулся, готовый уйти, Вамми окликнул его по имени. Обернувшись, Эл увидел, как по покрытому морщинами лицу скользнуло что-то, похожее на жалость.              — Прости.              Эл удивился. За что он просит прощения? За то, что превратил его в это жалкое создание? За то, что потакал ему? За то, что не вмешался, когда Эл впервые нацелился на Мису, как на более лёгкую мишень по сравнению с Лайтом? А может, он не извинялся, а лишь выражал сочувствие? Впрочем, это уже не имело значения. Вамми ничем не мог ему помочь, и они оба это знали. Как и Эл, Вамми жил теперь только по милости Мисы и двух богов смерти.              Эл не ответил. Просто вышел из комнаты и зашагал обратно к Мисе, чтобы — как с этого дня будет всегда — оставаться рядом с ней.       

      ***

             Эл и Миса сидели на кровати в спальне самолёта и смотрели, как Япония постепенно исчезает внизу. Теперь все они остались там, думал Эл. Бывшие руководители «Йоцубы», ожидающие суда. Намикава, ломающий голову над тем, чем он мог заслужить свободу. Сатико и Саю Ягами, оплакивающие смерть мужской половины своей семьи. Аизава и Моги, кипящие от злости из-за детектива, который разрушил им всё и уехал, не понеся за это ответственности.              — Знаешь, Миса никогда ещё не летала на самолёте, — тихо сказала Миса, оборачиваясь, чтобы посмотреть на Эла. На долю секунды она стала выглядеть на свои девятнадцать лет: невинной, юной и нежной. Счастливой.       Рядом с кроватью, на приставном столике громоздилась кипа журналов. Перед самым отлётом из Японии Миса настояла на том, чтобы купить их, потому что хотела узнать, что о ней пишут.              Никто не знал о том, что Миса была Кирой, — пока, во всяком случае, — но то, что внезапная, необъяснимая смерть поп-звезды каким-то образом связана с объявлением о том, что Кира покинул этот мир, стало предметом многих слухов. Некоторые версии, объясняющие эту связь, были очень близки к истине, другие — совершенно неправдоподобны.              Несмотря на то, что заявление Интерпола отодвинуло новость о судьбе Мисы на второй план, о ней писали повсеместно, как солидные издания, так и третьесортные газетёнки. Некоторые эротические мужские журналы, решившие нажиться на этой новости самым бестактным способом из всех возможных, даже опубликовали те самые, тайно снятые на мобильные телефоны фотографии со съёмочной площадки, которые теперь никто уже не прятал.              Одному из журналов хватило наглости даже поместить одно из таких фото на обложку: Миса перед таинственным чёрным автомобилем, в измятом и запачканном сарафане, с лицом, покрытым разводами потёкшей туши и засохшей спермы, на котором застыло выражение глухой решимости, как у осуждённого перед расстрельной командой. Заголовок над фото гласил: «Что случилось с Мисой-Мисой?»              В статье, опубликованной в этом журнале, выдвигалась версия, что автомобиль принадлежал первому Кире, и что он держал у себя Мису в качестве секс-рабыни, колол ей героин, чтобы делать покорной, и заставлял убивать для себя. Автор статьи утверждал, что в тот день на съёмочной площадке поступок Мисы был последним, отчаянным криком о помощи, и что Кира убил её за это. Правда, эту статью мало кто читал: большинству мужчин, купивших журнал, было не до того — их слишком занимала мастурбация на фотографию якобы мёртвой поп-звезды.              Журнал «Восемнадцать», в опросе популярности которого Миса победила менее чем за три месяца до этого, тоже поместил на обложку её фото, но сделанное с куда большим вкусом: Миса в простом белом платье, юная и ангельски невинная, а рядом — чёрно-белый снимок давно умершей американской знаменитости. Заголовок гласил: «Японская Мэрилин Монро».              Продажи её компакт-дисков взлетели на пятьсот процентов, и уже было объявлено, что фильм, из которого её уволили, всё же выйдет в прокат даже с недоснятыми сценами, и будет посвящён её памяти.              У Эла создалось впечатление, что Миса вполне довольна тем, какую шумиху вызвала её смерть. Пока он закрывал дело и готовился к их побегу, Миса без устали, с болезненной одержимостью просматривала газетные и журнальные статьи, где выдвигались версии о её судьбе, и комментировала, на каких снимках она выглядит лучше всего. От неё исходила настолько непривычная лёгкость и непринуждённость, словно Миса-Миса была грузом, который она оставила позади.              Ей даже странным образом шло её превращение из человека в символ. Символ юности и жизненной энергии, ушедший так рано, украденный у мира. Красивая молодая женщина, умершая при загадочных обстоятельствах, и журналисты, перебирающие те обрывочные сведения, что она оставила после себя: фрагменты чего-то тёмного и тревожного — того, что они никогда не поймут до конца, но что поможет им восполнить пробелы.              Миса даже высказала своё разочарование тем, что её тело не выставят на всеобщее обозрение, что не будет фотографий, увековечивающих её в гробу в окружении цветов — вечно прекрасную, вечно юную. Иногда Эл начинал думать, что Миса предпочла бы стать красивым, всеми любимым трупом, чем быть живой женщиной.              Миса психически нездорова, думал он. Но ведь и он сам тоже.              Слушая рёв двигателей, Эл поцеловал Мису, привлёк к себе, уложив прямо на журналы, от которых она едва могла оторвать взгляд. Ему не потребовалось много времени на то, чтобы возбудиться и начать нетерпеливо стаскивать с неё одежду: несмотря на всё, что было; несмотря на то, что всего четыре дня назад она на его глазах проломила человеку голову настольной лампой, Эл вожделел её — эту живую мёртвую девушку, которую он украл, — вожделел с такой ненасытной жадностью собственника, от которой у него перехватывало дыхание.              Но даже если бы он её не желал, это ничего бы не изменило. Отныне он принадлежал ей, хотел он того или нет.              Когда Эл вошёл в неё, Миса подняла на него ясные, сияющие глаза.              — Мы с тобой всегда будем вместе, — шёпотом сказала она ему. — До конца наших дней.              Эл знал, что она права, но когда эти слова оказались произнесены вслух, почувствовал себя так, словно стоял на краю обрыва, готовый сорваться — или прыгнуть. Он никогда не видел себя в роли мужа, но это было куда необратимей, чем брак. Эл поцеловал Мису, пытаясь заставить её замолчать, но едва его губы сместились к шее, она продолжила:       — Теперь Миса принадлежит Элу, а Эл принадлежит Мисе.              Она говорила это и прежде, но никогда ещё эти слова не звучали так окончательно. И хотя Эл фантазировал об этом, но никогда не верил, что его фантазии однажды станут реальностью.              В этот момент Мисы Амане не существовало. Юридически она была мертва, и эта ставшая безымянной женщина была не просто его пленницей, но его собственностью — без той власти, которой обладал Эл, она не смогла бы существовать в этом мире. Даже если со временем Эл помог бы ей обзавестись новым именем и новыми документами, она полностью зависела бы от него в том, чтобы хранить в тайне её настоящую личность и обеспечивать её, когда ей нельзя будет показывать на публике своё лицо. Отныне Миса будет переезжать с ним с места на место и прятаться в его гостиничном номере подобно домашней зверушке — так, как она умоляла поступить с ней когда-то.              Но верным было и обратное: Эл принадлежал Мисе до тех пор, пока она его хотела, и если верить её словам, это продлится вечность. Эл уже не мог причинять ей боль, не мог делать то, чем рисковал бы вызвать слишком сильное её недовольство, никогда больше не смог бы ей изменить и уж точно не мог её бросить, если она сама того не хотела. Миса держала его в невидимой клетке, и если он осмелится хоть немного выйти за её пределы, то поплатится жизнью. Его не станут даже предупреждать. Всю оставшуюся жизнь он вынужден будет гадать, достаточно ли делает для того, чтобы Рем была им довольна, зная, что от смерти его отделяет всего один неверный шаг.              Никто ещё не расставлял ему таких ловушек, какую расставила Миса, и Эл легко в неё угодил. Всего одно решение: влюбить её в себя, чтобы потом, как он тогда верил, использовать в своих целях — поймало его в силки, запустило цепь событий, которые неотвратимо привели к этому моменту и определили курс всей его дальнейшей жизни.              Так же, как Лайту, ему пришлось усвоить урок, и так же, как Лайт, он сделал это слишком поздно: он слишком поздно понял, что хотя Миса Амане и не блистала умом, но она всегда, всегда получала то, что хотела.              Она захотела его, и вот — он принадлежит ей. Теперь ему остаётся лишь надеяться, что её желание не угаснет, ведь если она потеряет интерес, то нет никакой гарантии, что она оставит его в живых. Неважно, станет ли причиной то, что она возненавидит его за всё, что он с ней сделал или она просто захочет лишить его возможности жить дальше без неё, но ей достаточно будет поднять взгляд к небу и попросить Рем убить его.              Эл чувствовал, что задыхается. Жар её тела заставил его вспотеть, но она цепко прижимала его к себе, лишая воздуха. Эл ненавидел её, агрессивно и жестоко ненавидел за то, что она заманила его в свою ловушку; за то, что так радовалась этому. Но сказать ей об этом, не вызвав гнев Рем, он не мог, поэтому лишь больно прикусил изгиб её шеи, оставляя на нежной коже сильный засос, и грубо толкнулся.              Миса вскрикнула. Её тело извивалось под ним, ладони обхватывали его за затылок.              — Я люблю тебя, — выговорила она, задыхаясь. — Люблю так сильно, что мне хочется умереть.              Эл оторвался от её шеи и застонал в ухо:       — Господи, чёрт, Миса, я тоже тебя люблю.              Обычно, когда Эл говорил такие слова, это было похоже на ложь, но в этот момент он почти поверил в них. Казалось, слова слетают с его губ сами собой, без всякого его участия. Он любил её, он ненавидел её, он чертовски сильно её боялся. Не было никакой разницы.              Эл стоял на краю обрыва, знал, что сорвётся, и, самое страшное — он хотел этого. В глубине души — по крайней мере, в моменты, подобные этому, — он был безумно рад тому, как всё обернулось. Ему казалось, что мир уходит всё дальше вперёд, предоставив их с Мисой самим себе, и ему ничего не остаётся, кроме как принять это.              В любом разумном мире подобная пара долго бы не продержалась, и всё же они были здесь, навечно и неразрывно связанные друг с другом. Потому что она хотела его не вопреки тому, что он с ней сделал, а благодаря этому. Они поглотят друг друга, съедят друг друга заживо, и никто не сможет их остановить. Ни Вамми, ни полиция, ни пресса, ни скорбящие фанаты Мисы-Мисы. Этого не сможет даже Рем, ведь она будет верить в то, что Миса хочет этого — а Эл знал, что она этого хочет, потому что сам хотел того же. Он хотел уничтожить её и позволить ей уничтожить себя в ответ.              Эл стоял на краю обрыва — и он прыгнул.

__________

«Я убила ради тебя. Кто ещё может так? Думаешь, ты был бы счастлив с какой-то простушкой? Никогда, милый. Лишь я». — Эми Данн, «Исчезнувшая» (2014)