V-2 Schneider

Реюнионы Kraftwerk всегда были для Ральфа Хюттера настоящим испытанием. В какой-то мере он даже благодарил Вселенную за эту затянувшуюся пандемию, которая разрушила их планы на юбилейный тур. Конечно, Kraftwerk сильно теряли в деньгах, зато им со Шнайдером не придётся терпеть друг друга на сцене и в гримёрной, напряжённо молчать или отмачивать будничные фразы о погоде ради того, чтобы поддерживать видимость дружелюбия. Буря негодования, которая охватывала Ральфа каждый раз, как он вспоминал 2008 год, со временем поутихла, но теперь это было уже делом принципа. По правде говоря — он очень не хотел себе в этом признаваться — присутствие Шнайдера всегда смягчало его упрямый нрав, чем сейчас ещё больше раздражало, потому что провоцировало проявить слабость. Слабостью Ральф считал навязчивые порывы пойти на примирение или ещё хуже — попросить у Шнайдера прощение и предложить ему вернуться в коллектив. Бывший друг не согласился бы на последнее ни за какие гонорары, но даже думать об этом было для Хюттера унизительно. Однако иногда в его голову закрадывалась мысль, что глупо в их-то годы держать обиду друг на друга после стольких лет сотрудничества. Ральф гнал эти мысли прочь, как гнал прочь мысль о том, что в свои 74 глупо смотрится в облегающем неопреновом костюме. Шнайдер, каким Ральф видел его в последнее время, не показывал открытой неприязни, но в его присутствии всегда затихал, как будто прямо из дома попав в компанию чужаков, какими для него теперь были Kraftwerk. Нечего сказать — ну и молчи, всегда самодовольно думал герр Хюттер. Никто из старичков, какими теперь был «классический» состав, не вызывал у Ральфа столько же противоречивых чувств. Флюр был предметом однозначного презрения, Карл Бартос был Хюттеру безразличен. Лишь имя Шнайдера неизменно заставляло его копаться в себе и в их совместном прошлом — и негодовать (а может, и жалеть), что после стольких лет его посмели предать. Теперь всё, что он слыхал от бывшего друга — тот заболел и не смог бы поехать в тур, даже если бы его не отменили. Наверное, подцепил вездесущий ковид. Ральф слышал, что от этой болезни смертность чуть выше, чем от гриппа, и особенно не переживал на этот счёт. Сейчас, несмотря на солидный возраст, ему всё ещё казалось, что беда может коснуться кого угодно, но только не их. От ковида умирают только старики? Какая разница? Он чувствовал себя здоровым и полным энергии. Что-то, однако, защемило у Ральфа в груди, когда он подумал об этом. Представлял ли он когда-нибудь, что Флориана не станет? Конечно, на восьмом десятке невольно задумываешься о таких вещах. Им осталось жить гораздо меньше того, что они уже прожили — неприятная мысль, но у них было полно времени, чтобы к ней привыкнуть. Один раз он и сам чуть не умер — в тот день, когда забыл дома велосипедный шлем и приземлился головой на дорогу. С тех пор мысль о неизбежном конце стала посещать его чаще, чем обычно. Но задумывался ли он о смерти Флориана по-настоящему? Представлял ли свою жизнь после того, как Флориан уйдёт? Пытался ли понять свои чувства и эмоции? Ральф старался не удариться в сентиментальные мысли. Зачем хоронить того, с кем всё в порядке? Зачем вообще об этом задумываться? Накручивать себя, испытывать на прочность? В его возрасте стоило беречь нервные клетки. Ещё чего доброго распереживается и наберёт на смартфоне тот самый номер. Что он скажет? «Привет, дружище, слышал, ты слёг с этой новой простудой, хотел узнать, как у тебя дела?» После всего, что между ними произошло, это всё равно что подлизываться. И всё равно какое-то тяжёлое предчувствие давило на герра Хюттера. Он понимал это по тому, как резко скакало давление, стоило ему вспомнить о Шнайдере. Один раз он поймал себя на том, что, проезжая по дороге в Дюссельдорф, где сейчас протекала их ковидная жизнь, невзначай выбрал маршрут, который вёл мимо дома Флориана. Уговаривая себя не оборачиваться, Ральф всё же успел заметить, что занавески на окнах плотно задёрнуты. В тот вечер он выпил на одну таблетку больше, чем принимал обычно, не из-за рассеянности, но из-за того, что тяжесть в голове всё не собиралась проходить. Про то, что у Шнайдера не ковид, он узнал от дочери. «Что-то серьёзнее,» вскользь, но с некоторым беспокойством упомянула Эльза, которая поддерживала общение с дочкой Шнайдера. Лиза показалась ей обеспокоенной состоянием отца. Всю ночь Ральф не мог сомкнуть глаз, пролежав на кровати, тупо глядя в потолок, и на утро был совершенно разбит. Не из-за новости про Флориана, конечно. Просто возраст давал о себе знать. После он ходил кругами по комнате, сжимая в руках телефон — это так ему думалось легче. Потом, глядя на календарь на стене, Ральф долго изучал глазами дату 7 апреля. Конечно же, просто смотрел перед собой, ничего такого. «Может, просто позвонишь ему?» — предложила дочь, которая всё утро наблюдала за отцом. И признаться себе в том, что его беспокоит болезнь Флориана? «Хорошо, пап, я буду просто держать тебя в курсе,» — неужели его так легко читать? Днями в студии Ральф, как обычно, сочинял и сразу же удалял новый материал. Такому перфекционизму он научился от Флориана, а с тех пор, как тот покинул его, не сочинил ни одного трека. Иногда Хюттеру снились старые времена, и он просыпался с острым чувством сожаления, осознавая, что всё никогда не будет, как прежде. В такие моменты он был даже согласен лишний раз поругаться с Вольфгангом, лишь бы снова увидеть так же близко его хитрый прищур из-под густых бровей, а мысль о том, что Флориан больше не займёт своё место за крайним правым синтезатором, оставляла в его груди ощущение пустоты. В этом он винил, конечно, самого Флюра, и особенно Шнайдера. На дворе стоял конец марта, снег на юге Германии уже окончательно сошёл, и герр Хюттер смог наконец оседлать долгожданный велосипед. Теперь он был не настолько вынослив, чтобы с лёгкостью преодолеть на нём верхом сотню миль, и поэтому наслаждался поездками по городским велодорожкам, как это делали более молодые любители. В этот раз, однако, он выехал за город и проколесил до самого Мербуша, изрядно запыхавшись. Очень скоро Ральф обнаружил себя стоящим на подпорке у злосчастного трёхэтажного дома, растерянно пытаясь заглянуть внутрь. Он оставил велосипед у забора и сделал несколько шагов в сторону калитки, с полминуты постоял на месте, развернулся на каблуках и пошёл назад к своему транспорту. Стоило ему тронуться, как занавеска на нижнем этаже приоткрыла жуткое худое лицо древнего старика, глядевшего на Ральфа светлыми водянистыми глазами Флориана Шнайдера. Хюттера мгновенно сковало холодом, и он едва не свалился с сиденья. Испуг, сменивший оцепенение, заставил его быстрее крутить педали, пока он снова не оказался в черте Дюссельдорфа. Совершенно измотанный, дома Ральф упал на кровать и забылся неспокойным сном. Он не был до конца уверен, видел ли в этот день призрака, плод своего воображения, или это и впрямь был Флориан, до неузнаваемости изменившийся. Неделю Ральф не мог спать спокойно — отощалое, бледное лицо бывшего друга преследовало его во снах. От дочери не было никаких новостей: как она ни старалась, от семьи Флориана узнать ничего не удалось. Всё, что было связано с его болезнью, держалось его близкими в строжайшем секрете. Ральф надеялся, что у него появится хоть какой-то повод разозлиться на Шнайдера, но вопреки опасениям, похоже, тот не собирался давить на жалость. Как бы ни хотелось Хюттеру обругать его нелестным словом, он не чувствовал ничего, кроме вины за это своё желание. Не в силах с этим мириться, он набрал номер Флориана, но сбросил после двух гудков, боясь услышать незнакомый, безжизненный голос. Таких попыток будет ещё несколько, и все они ни к чему не приведут. Один раз Ральф проснулся после редкой ночи без сновидений на удивление в хорошем настроении. Чувство, что сегодняшний день был очень важным, не отпускало его всё утро, до тех пор, пока, перевернув календарь, он не осознал, почему. 7 апреля — день рождения Флориана. Раньше в этот день они непременно закатывали вечеринку в саду дома Шнайдер-Эслебенов, одну из тех безумных вечеринок, о которых сейчас не стыдно вспоминать только Флюру. Флориан всегда был щедр на угощения и выпивку, и даже готовил гостям сам — готовил лучше всех из них четверых, кстати. Хорошие были времена. Уже машинально набрав домашний номер Флориана, Ральф никак не ожидал, что трубку снимут так быстро, поэтому не успел её повесить. На другом конце провода послышался женский голос — должно быть, дочь Флориана. Не успев собраться с мыслями, Ральф пробормотал, что передаёт свои поздравления, но никак не сможет приехать лично. На вопрос женщины «кто звонит?» он ничего не ответил. Едва положив трубку, он ощутил острую потребность быть сейчас там, вместе с Флорианом и его семьёй, но чувствовал, что толстый лёд между ними не позволит ему приехать. Ральф сел на кровать и устало закрыл лицо руками. В конце концов, в этом доме его точно никто не ждёт. Вряд ли они обрадуются его приезду на семейный праздник, так зачем его портить? Может, Флюр прав в своей дерьмовой книжке, и Флориану сейчас меньше всего нужно напоминание о его существовании? Может, ему лучше без Ральфа Хюттера? Ральф выдержал всего пару дней самокопаний и отрицания. Утром десятого числа он завёл мотор своего «Мерседеса» и без предупредительного звонка поехал в Мербуш. Любой бы заметил, что для визита в гости было чересчур рано, но герр Хюттер встал в пять утра и не смог выдержать слишком длительного ожидания, поэтому уже в восемь он был на пороге дома Флориана. Позвонив в дверь калитки, он засунул руки в карманы, чтобы скрыть их нервное дрожание. Не сразу, но спустя некоторое время на дорожке послышались шаги. Шагали медленно и словно прихрамывая, подволакивая ноги. Ральф нервно облизал губы. Дверь открыл сам Флориан. Выглядел он ещё хуже, чем в последний раз, когда Ральф его видел, но был в неизменном дурацком пиджаке в клетку. Этот факт немного ободрил Хюттера — его товарищ, несмотря на болезнь, оставался самим собой. — Я думал, ты опять проедешь мимо, — губы Флориана тронула слабая улыбка, когда он гостеприимно распахнул дверь перед Ральфом. — Я тоже так думал, — ответил ему Ральф, неловко переминаясь с ноги на ногу перед калиткой. — Выглядишь… так себе. Привет. — Заходи. Рад тебя видеть, мой друг. Ральф зашёл, неловко оглядываясь по сторонам. Кажется, здесь совсем ничего не изменилось. Изменился только Флориан, причём так, что больно было на него смотреть. Он не выглядел на свой возраст, он смотрелся намного старше, и его некогда красивые серо-голубые глаза были как будто потухшими. Удивительнее всего Ральфу казалось то, что несмотря на свой абсолютно жуткий вид, Флориан выглядел счастливым, хотя и очень измотанным. Все страхи, касавшиеся барьера между ними, медленно, но верно развеивались сами собой. Радовался Флориан не просто так — он радовался ему, почему-то понял Ральф, сразу ощутив укол вины за то, что путь к этим дверям занял у него так много времени. Внутри хозяин предложил гостю чашку кофе и опустился в кресло напротив него. Какое-то время они просто сидели и смотрели друг на друга, как на той старой фотографии, где они оба молоды, а у Ральфа — длинные волосы до плеч. И за эти несколько минут, делая глоток за глотком обжигающего напитка и не замечая, что уже пьёт чистую кофейную гущу, Ральф понял то, что на самом деле уже давно знал, но что пытался запереть глубоко на задворках сознания, не дать чёрным мыслям опутать себя и утащить в бездну отчаяния. Неожиданно спокойным голосом он спросил: — Сколько? Флориан сразу помрачнел, отставляя в сторону свою кружку. — Недели три. Если повезёт, то месяц, но не больше. Ответ словно хлестнул Ральфа по лицу. — И ты молчал? Ты не сказал мне ни разу? За всё это время? — Ты никогда не спрашивал, — спокойно ответил Флориан. — Я не виню тебя, — спешно добавил он, чтобы ободрить друга. — Я вижу, тебе тоже было сложно. Он нашёл в себе силы улыбнуться. — Я рад, что ты наконец приехал. Теперь могу и помереть спокойно. Ральфу захотелось высказать всё, что он думает о таком оптимизме, но слова застряли у него в горле. — Я боялся, — продолжил Флориан, — гордость не позволит тебе признать, что мы всё ещё друзья. По правде говоря, я сам не был в этом уверен. Но когда увидел, как ты проезжаешь мимо, то понял, что зря волновался. Теперь Ральфу стоило огромных усилий, чтобы сохранять спокойное лицо. Внутри у него всё перевернулось и скрутилось в бублик, который сжался в сингулярность. — Я думал, ты ненавидишь меня. Флюр писал… — Что я был очень счастлив, когда покинул Kraftwerk? Не скрою. Но это не значит, что я ни разу не скучал по тебе. — У нас были хорошие времена вместе, — кивнул Ральф. Тот день они провели, вспоминая дни своей молодости, дружбы и сотрудничества, а на следующий день Ральф приехал снова. И через два дня, и через три. Казалось, он наконец нашёл ту гармонию в их отношениях, которую потерял 12 лет назад. Как будто утраченный кусочек паззла встал на своё место. Ему не хотелось думать о том, что будет через три недели или через месяц, он действительно наслаждался обществом Флориана, хоть и не мог не видеть, как тот угасает на его глазах. Однажды Флориан пожаловался на то, что ходить от кровати к калитке ему становится всё сложнее, и дал Ральфу ключи от дома. После этого Хюттер каждый раз открывал дверь уже сам. Ему хотелось каждую минуту проводить с Флорианом. Он чувствовал, что время неумолимо утекает, как песок сквозь пальцы, и чувствовал, как меняется сам. Прежний Ральф сказал бы про нынешнего, что тот совсем размяк. Но возвращение Флориана в его жизнь принесло давно ушедшее чувство покоя. Ральф старался посещать друга каждый день, не упуская времени, которое им осталось прожить вместе. В один тёплый погожий день, 21го числа, Ральф снова проснулся с первыми лучами солнца, чтобы пораньше отправиться в дорогу. Глядя в календарь, он вспомнил дату, когда Флориан окончательно покинул группу в 2008 — то было тоже 21е, кажется, в ноябре. В любом случае, число было несчастливое, и хотя Ральф никогда не был суеверным, что-то ему подсказывало, что стоило поторопиться. Преодолев расстояние между Дюссельдорфом и Мербушем за каких-то двадцать минут, он позвонил в калитку и уже привычно не услышал шагов за забором. Открыв дверь своим ключом, он прошёл к дому и, постучавшись, чтобы предупредить о своём визите, позвал Флориана. Не услышав ответа, он отворил входную дверь и тихо зашёл внутрь. Занавески были плотно задёрнуты, и свет едва ли попадал в помещение. В гостиной Флориана не оказалось — должно быть, он всё ещё спал. Однако спальня тоже была пустой. Обыскав весь дом, Ральф вышел в сад и обнаружил там Флориана в шезлонге у бассейна, неподвижно лежащего в расслабленной позе. Слабо повернув голову, тот увидел Ральфа и чуть заметно улыбнулся уголками губ. — Ты вовремя. Поднимешь мой лежак? Хочу видеть цветы у воды. Ральф исполнил просьбу и присел на край рядом с другом. — Помнишь, как мы бегали по саду голышом с цветами в волосах? — едва двигая губами, произнёс Флориан, накрыв руку Ральфа своей. — Ещё бы не помнить, — голос Хюттера дрогнул. — Я даже судился с Вольфгангом из-за тех снимков. — Почему-то мы стыдились их тогда. Я бы сейчас всё отдал, чтобы вернуть тот день. Нарви мне их, Ральф. Ральф с трудом проглотил ком в горле и потянулся к кусту, украшенному россыпью белых цветов. Сорвав несколько, он протянул их Флориану. — Заложи мне за ухо. А теперь себе. Ну вот мы и снова молоды, — он улыбнулся шире. Из глаз Ральфа побежали слёзы. Флориан еле дышал, и его взгляд становился всё более затуманенным. Хюттер взял его за руку и крепко сжал. — Прости меня, — слова, которые всегда давались ему с огромным трудом, сами собой сорвались с языка. — Если бы я знал… Если бы он не был таким гордым глупцом, если бы у него хватило мужества попросить прощения раньше, если бы не его упрямство, если бы у них было драгоценное время… — То что? — голос Флориана сделался еле слышным, каждое новое слово звучало всё тише. — Я бы сказал тебе раньше. Друг ответил ему взглядом, в котором в последнюю секунду промелькнула живая искорка. — Ты самый важный человек в моей жизни, — Ральф уронил голову на плечо Флориана, пряча мокрое лицо в махровом халате. Флориан с трудом поднял руку и провёл ладонью по его волосам. — Я рад, что ты со мной, — прошелестел он, едва двигая губами, но Ральф уже не смог разобрать его слова.