little message

Саша, поставив на место томик Есенина, бросил взгляд на робко выглядывающий из под других книг пожелтевший конверт. Каждый раз, смотря на него, по его телу пробегала фантомная дрожь, а что-то внутри больно сжималось. Над этим письмом он не посмеялся от нелепости в 19 веке, не сжег его во время блокады, не порвал в приступе гнева в 90-е. Но распечатать при этом так и не решался. Он просто перекладывал его с места на место: боязливо прятал за книгами, складывал повыше в коробки на антресоли, бросал небрежно в нижний ящик стола, убирая как можно дальше. Но оно все равно попадалось ему на глаза. Уничтожить - рука не поднимется, открыть - ножом по сердцу. И не помогут здесь ни ощущения эстетичности страданий, ни долгожданное облегчение от осознания несбыточности мечт, что никогда не стали реальностью. Саша, прикусив нижнюю губу, неловко достал помятый конверт, ощущая привычный страх от простого держания бумаги в своих руках. От бумаги, перенесшей три столетия и пережившей многих правителей. Внезапно Петербург, движимый необъяснимым внутренним порывом, резко развернулся и пошел с конвертом на кухню. Надо было разобраться с этим раз и навсегда. На кухне уверенность пошатнулась. При тусклом свете солнца и в завораживающей тишине было слышно лишь тихое дыхание Петербурга, глядевшего на запакованное письмо, которое в их безмолвной схватке почему-то побеждало. Нева, заинтересованный поведением хозяина, побрел за ним на кухню, и, потеревшись о ноги Романова, запрыгнул на табурет - взглянуть своим оценивающе-кошачьим взглядом на предмет страданий Саши. Петербург, еще с минуту задумчиво вглядываясь на предмет на столе, торопливо подошел к холодильнику, достал оттуда бутылку вина, оставшегося после прошедших выходных (Москва выбирал, красное-полусладкое, 10 лет выдержки), и щедро налил себе полный бокал, чуть не расплескав все по полу. Выпив его практически залпом и почувствовав, как скулы сводит от резкого кислого вкуса, взгляд стал Романова стал более рассеянным, а нервы - крепче. Саша вернулся на место уже с бутылкой в руке, и, почти даже не замешкавшись, вскрыл конверт. Из него выпал лист тонкой бумаги, исписанный красивым витиеватым почерком. Саша закрыл глаза. Он написал его в 1740-х годах, когда сердце Петербурга было полно надежд на лучшее и веры в самого себя. Эта идея взбрела ему в голову внезапно: он просто неожиданно решил, что ему нужно оформить свои мысли, выразить свои переживания относительно будущего, и посвятить эти строки самому себе, повзрослевшему на столетие. Мысль написания письма не казалось ему абсурдной, а наоборот, вполне занимательной, поскольку он не был простым человеком, а практически бессмертным, которому еще предстояло набраться жизненного опыта и познать все особенности существования столицы. И однажды вечером, кажется, после бала, он взял перо в руку и принялся за работу. Саша развернул бумагу и начал медленно читать. «Не знаю, с какого обращения начать это письмо. Приступил к нему я 28 марта, в один из последних дней первого месяца весны. Решился браться за написание именно в это время года - все ассоциации мои только с этой чудной порой, поскольку ощущаю иногда я себя цветком, который только возрождается после зимнего периода, полный радости и веры в теплое, светлое будущее». Саша улыбнулся. Что ж, цветком он ощущается себя и сейчас - только не каким-нибудь маленьким подснежником, цветущим под мартовским солнечным светом, а потрепанной жизнью хризантемой, пожалуй - перенесшей все радостное, тягостное и тоскливое, но сохранившей, однако, свою красоту. Так даже поэтичней выходит, что ли. «Учеба моя сейчас проходит насыщенно и интересно. Каждый день я стараюсь делать что-то полезное, приобретать для себя новое, читать известную литературу, внимать новым идеям. Все старания мои не приходят зря - я чувствую себя теперь уверенней, чем раньше, и надеюсь, что спустя много лет стану достойной и великой столицей». Саша фыркнул. Каким он тогда был юным и беспечным! Хотелось, порой, отыскать в своем сердце те былые детские эмоции, но они хранились где-то глубоко внутри, спрятанные под грудой переживаний и забот. «Елизавета Петровна говорит, что меня ждет светлое будущее. Больше всего я стараюсь для этого, хочу никого не подвести. В первую очередь, конечно, хочется не подводить себя, но еще так же и моего дорогого учителя - Михаила Юрьевича». Саша решил, что ему нужен еще бокал вина. Он сделал пару глотков, чтобы настроиться на чтение своего же признания по отношению к Михаилу Юрьевичу. К Мише, точнее говоря. В начале своей жизни он не хотел заставлять себя придавать значение своим скромным, новым чувствам, родившимся в груди. Это письмо было первым шагом к принятию, где он был честен хотя бы перед самим собой. «Михаила Юрьевича я глубоко л уважаю, и потому надеюсь, что я тоже буду в будущем уважаемым им. Учитель мой мне кажется светом, на который я почему-то достоин взирать. Иногда свет его приносит мне тяжесть в душе, когда смотрю особенно долго; иногда ощущения мои такие прекрасные, что я готов любить весь мир, просто потому что в нем есть Михаил Юрьевич. Я хочу у него учиться, чтобы стать великим, как он, и стоять возле него без неловкости и жеманства. Хочу, потому что в разуме моем есть греховные мысли, пред которыми я позорно сдаюсь. Не могу побороть в себе это, как бы не старался - Михаил Юрьевич стал моей тайной, которую хочется сохранить ото всех. Гляжу на него на балах украдкой - и ни на кого более. Ни одна дама в пышном платье так не привлекает к себе внимание, как мой учитель. Когда ловлю его ответный взгляд, чувствую, как кровь приливает к щекам, а сердце быстро бьется от трепета. Если через сто лет окажется, что он отказался от меня - я, Саша Романов, буду презираем сам собою». Саша глубоко вздохнул. Он ощутил, как в глазах собирается влага, но было непонятно, от чего конкретно. Была ли это жалость к маленькому Петербургу, обнаружившему в себе неожиданное чувство, или слезы радости от того, что тот Миша теперь его? Его главный герой снов, его свет, его спасение. И от робости былой нет ни следа - все то осталось в прошлом, а на смену пришла уверенность и бесконечная нежность. «Наша война со Швецией только завершилась, мирный договор подписан. Как не хочется, чтобы в мире существовали войны! Страна моя кажется мне прекрасным местом, и в ней я чувствую ее ожидаемое величие - с годами становится все больше ученых, творцов, дипломатов. У всех них есть желание сделать Российскую Империю выдающимся государством. Я стану одним из самых прекрасных городов в мире, дабы быть славным символом Империи. Надеюсь, что спустя года потомки моего отца правят разумно и достойно, а я - их верный и мудрый советчик». Ресницы предательски задрожали, по щеке скатилась слезинка. Саша отвел взгляд в сторону, боясь продолжать читать. Хотелось схватить того мальчишку из прошлого, встряхнуть его и крикнуть, что не будет больше дома Романовых. Сохранились их лики только на исторических объектах, да вечная память в сознании. Любимые потомки Петра исчезли из жизни, остался только Саша. «Не знаю, как завершить это послание. Оставил здесь и мои надежды, и мой порочный секрет. Молюсь, чтобы я сам прочитал эти строки в будущем, а не попалось это письмо в руки недоброжелателю. Хотя, самое страшное - если попадется оно Михаилу Юрьевичу. Любой насмешливый взгляд и ранящие слова я вынесу, но только не от него. Произойдет так - готов принести своих искренние извинения и раскаяться в моем грехе. Желаю самому себе счастья и любви - величие придет само, если хорошо постараюсь. До свидания, Александр Петрович». Саша свернул листок и убрал его обратно в старый конверт. На душе было опустошение, в голове - миллион разных мыслей. После прочитанных признаний безумно хотелось, чтобы Миша оказался рядом. Даже имя его маленький Саша выводил на бумаге особенно старательно, видно, придавая этому особое значение. Если бы Петербург прочитал Мише это письмо, как бы тот отреагировал? Поразился, что Саша влюблен в него с таких ранних лет, или просто тактично бы промолчал? Не насмехался бы точно - знает, как Саше важны их отношения и что ничего позорного в этих строчках нет. Сегодня была только среда - Москва уехал в воскресенье, а снова прилетит лишь послезавтра. Стоило обнаружить письмо на два дня позже - чтобы послевкусие от прочтения успело сохраниться, и главная фигура его послания получила бы больше любви и ласки, чем обычно (и несколько спонтанных чувственных поцелуев, только зайдя за порог). Саша взял телефон и набрал в мессенджере: «Что делаешь?» Ответ пришел через минуту: «работаю». Что же, Петербург мешать ему не будет. Саша подошел к окну, глядя на кружащие в небе хлопья снега. После нескольких минут в оцепенении, Саша твердо решил: писать он себе больше писем не будет. Главное - это то, что происходит сейчас, а заботы о будущем страны и политиках больше не в его прерогативе. Истинное верное мнение - жить сегодняшним днем, глядя на вещи и людей уверенным взглядом, а не мечтательным и беззаботным. Улыбаясь своей проницательности, Петербург задернул шторы.