yes to heaven

Шум прибоя, ласковый майский бриз щекочащий по-детски припухлые щеки. Под пальцами неровные сферы гальки, льнущие под нежную кожу. На календаре тридцать первое мая, помеченное красным маркером. Конец весны, учебы и извечных страданий. Впереди целое лето, жаркое и непредсказуемое. Впереди жизнь. Волны бьющиеся о скалы, горизонт прячущийся в угольных тучах. Синоптики вещали затяжную грозу, прохладные ливни и штормовое предупреждение. Чуткий кончик вздернутого носа улавливает нотки морской соленой воды, на задворках перепонок слышны взмахи сильных крыльев чаек. Тихие они сегодня, словно не хотят тревожить полудрём обладательницы платины на макушке. На пустом пляже сидели двое, касаясь острием выпуклых коленок друг друга. Впереди них бесконечные глубины вод, кипящих своей неугомонной жизнью. Позади – неважно, абсолютно неважно. Они здесь и сейчас, они рядом и им много чего нужно сказать друг другу. В молчании слов, они находят самих себя как корабли, ищущие пристанище, ищущие маяк. Юля была одиноким маяком на островке, посреди океана. Ее побережья обмывала соль, ее башня светилом напрявляла корабли сквозь себя. Они приплывали, пришвартовывались ненадолго, затем уплывали прочь. Словно не знакомы, словно совсем не важна была мягкая высадка, не важны были волны ее океана и ее ласковые наставления на путь насущный. У Юли всегда кончики пальцев холодные, щеки розовые и смех приятный, детский и наивный. Она как откровенное письмо с признанием, в белом конверте с отпечатками губ в розовой помаде, как поднимающееся солнце над деревней и первые его лучи. Кто-то говорил о бесстрашных самураях, восхищался подвигами рыцарей, вдохновлялся героическими поступками Ромео из произведения Шекспира. Юля ни о ком не говорила, никем не восхищалась, и уж тем более, не вдохновлялась. Романтизация токсичной маскулинности и гетеронормативности доводила ее до выпуклых на лбу в порыве гнева, извилин. Кому-то нравились обновления в чартах эплмьюзик, кто-то слишком сильно фанател от Ривердейла и был готов убить любого кто скажет что-то против его любимого сериала, кто-то потягивал электронные сигареты и менял их чаще чем доктора меняют перчатки во время операций. Юля ненавидела несвязный бред в песнях, ее душа пела струнами Битлз, дышала нотами Дайте Танк. Ей нравилась Теория большого взрыва, криминальные документалки, а ощущать пары иные синему кэмэлу – казалось невежественно. Она была другой, она понимала это с раннего детства, когда вместо месива в прятках с другими детьми, выбирала рассматривать каждую почку на цветении ветвей в апреле. Из плюсов у этого было мало, их можно было посчитать на пальцах одной руки. А вот минусов – значительно больше. Непринятие, отвержение, ненависть. Люди ненавидят неизвестность, их мозгу нужен ориентир и характерный окрас в виде черного и белого. Юля ни то, ни другое. Она серая, она как смесь чего-то совершенно разного, как воспитанница противоположной здравым рамкам культуры. Юля странная, местами отталкивающая большинство. Боязное большинство, и культ ссыкунов. В такие моменты, больше всего ощущаешь как из-под пальцев утекает время, как сутки несутся друг за другом сменяясь месяцами, временами года. Младшая наблюдает за неспокойствием воды, за тем как пенистые волны сглаживают под собой камни, разбиваются о них с великим отчаяньем. У Киры тонкие губы, бледные. Между ними зажата сигарета, дымится, отдаваясь порыву бриза, растворяясь в нем как они, в своем молчании. Она прекрасна, скулы ее линейные, острые как лезвие; шея тонкая, лебединая с выпирающей сонной артерией и россыпью родинок. Кожа у нее молочная, бледная как побелка, и от этого сияет на солнце подобно вампирам в фильмах двухтысячных. Между ними больше чем спокойствие, сильнее чем привязанность, крепче чем титановый сплав. — О чем думаешь? Заместо глаз, у Чикиной голубые драгоценности – сапфиры. Смотрят изучающе, словно впервые. Всегда она такая. Кира тянет уголок губ, совсем чуть-чуть показывая окрас своего ленивого настроя. — О море. - С губ Медведевой слетает смешок, от очевидности собственного ответа. – Видишь те камешки на берегу? Юля наклоняется чуть вперед, щурится, разглядывая гальку. Зрение у нее плохое, а Кира ведь наставляла, очки купить. Или линзы хотя бы. — А что там? Ну, камни и камни. Девушка выпрямляется в исходное положение, роняет взгляд к камушкам под ней, разглядывает тоже, подушечками пальцев касаясь неживой прохлады. — Под нами камни более острые. - Затяжка, медленный выдох. — На самом берегу они гладкие, выглядят как мягкий зефир. Чикина мнет в ладони булыгу, серостью ее упивается. Их так много, они такие разные и прекрасные по-своему. Каждый камешек, словно создан для кого-то, ждет своего хозяина. Юля знает, что ее собеседница думает о том же. Кому-то нравилось пить кофе с немеренным количеством сахара, кто-то любил сопеть до обеда, кому-то нравилось срывать тюльпаны с клумб у подъезда. Кире не нравился кофе с сахаром, у нее был чуткий и короткий сон, недосып вечный. За сорванные тюльпаны у подъезда, готова была драться и по рукам надавать за такое нечеловеческое отношение к природе. Кира любила разглядывать камни на берегу, разгребать пыльные библиотечные книги, нравилось держать близких за руку и сидеть на задних рядах в кинотеатре, благодаря позволяющему ей это, хорошему зрению. Она тоже была другой, она тоже не являлась черным, так же как и белым. Серый – в понятии дурачья, цвет рутины и мрака. Но для них обеих, серый всегда был цветом комфорта, новых начал и того самого постоянства, за которым современники неустанно гонятся подобно белкам в колесе. Кира была чуть потрепанным жизнью кораблем с надломленной мачтой, царапинами по бокам корпуса и объемными белыми парусами. Ее нутро, старше винтажного винила, иногда слаще тягучей теплой карамели. Такую сторону знали немногие. Посчитать по пальцам. Ее судно потерялось в океане после десятка штормов, после неугодных, неукротимых волн. Едва как доплыв до маяка, возвращаться назад уже не захотелось. В мире где люди как смертоносный шторм, Юля оказалась единственным местом где корабль Киры не потерпал крушений, царапин и надломов. Юля – спасение. — Светает. - Тихо проговаривает младшая, из пачки синего кэмела выуживает сигарету. — Рассвет похож на конец света. Кира ничего не отвечает, хлопает по своим коленям в немом приглашении и ноги вытягивает. Слышно как девчонка рядом зажигалкой чиркает, на спину переворачивается и затылок мостит поверх чужих колен, чуть выше. «Если конец света будет таким, то я ни о чем не жалею» – сдувает дым чужого тлеющего табака. Медведева почти сразу касается чужих прядей. Они выглядят сухими и жесткими, но стоит пальцам пропустить хоть небольшой ряд, тут же появятся ощущения словно ты в шелковом раю. Кира любит волосы Юли почти так же сильно, как и ее саму. Младшая убирает сигарету изо рта, перехватывает ее пальцами и тянется ладонью к чужой щеке. Старшая ощущает на себе чужую ладонь, она обжигает непривычным теплом, словно они никогда не бывают холодными. Эти касания оставляют физические отпечатки, не меньше душевных. Каждый миллиметр сердца Медведевой в отпечатках пальцев Юли, только ее одной. Тяжело представить, что она могла бы доверить свои сокровенные мечтания, переживания и нечастые бриллиантовые слезинки кому-то помимо нее. Море обнимет, укутает своими волнами их обеих, на рассвете. Первые солнечные лучи вот-вот покажутся, защекочут щеки и поцелуют плечи. Поверх Юлиной, Кира кладет и свою, гладит фаланги, опускается и чуть сжимает запястье. Важно касаться ее, важно быть с ней рядом, важно сидеть вдвоем на пустом пляже с шумом прибрежных волн и размашистыми взмахами крыльев чаек. Занятая платиновыми прядями рука спускается к виску, большой палец оглаживает скулу, наслаждаясь чистым фарфором. Единение. — Море сглаживает скалы, значит? - Голубая лазурь сталкивается с угольной чернью опалов. Такие глубокие, как дно океана. — Параллель с людьми можно проводить. Кира продолжает смотреть на нее, ластится к руке и подтягивает оба уголка губ в заурядной усмешке. Иронично, правдиво. — Можно сказать, что ты мое море. Юля слышит эти слова, плавится подобно пломбиру под июльским солнцем. Смущается, расплываясь в улыбке. Медведева думает что она ослепительней солнца, что она этим солнцем и является. Живое олицетворение. Между ними покой, словно абсолютный штиль на берегах тихого океана. Обычно такого не существует, или, только во французких романах. Они точно исписанные персонажи книг, точно за руки так же держатся, улыбаются и отшельничают в паре. Убегают от реальности, убегают от злыдней мирских, скуки, от тех кому совсем плевать на рассветы на берегах, на разномастность камней. Они лучше чем Сид и Нэнси, лучше чем дуэт вокалиста с басс гитарой. Лучше всего и всех. Интереснее злых и скучных людей, любительских бестселлеров и еще многого. Как две палочки твикс. Одинаковые, но такие разные. И так же не могут друг без друга. Никто не привык видеть их по отдельности, как и они сами. — Тогда, можно сказать что ты моя скала. До нашей встречи ты была колючкой. Чикина оголяет ряд зубов, когда улыбается. Ее чуть порозовевшие щеки с потрохами выдают смущение и обескураженность моментом. Медведева любит эту инфантильность в ней, дышит ей как свежими простынями после стирки. Пальцы Киры плавно опускают девичью руку. Правда, совсем ненадолго. Позже, они сплетаются в аккуратный замочек тепла. Они греют друг друга, они не могут по отдельности. На берег выбирается первый солнечный луч. В носу запах морской соли, мускатной нотки от духов старшей и чего-то неописуемо родного. Это словно видеть как идеально смотрится любимая футболка на близком человеке. Это больше чем любовь, это выше, это сильнее, крепче и роднее. — Я была колючей, пока волны не огранили мои острые углы. Кира нагибается, касаясь пухлых девичьих губ, своими тонкими, чуть сухими и теплыми. Ей отвечают. Нежно, желанно, податливо и невероятно чувственно. У каждого камня рано или поздно, появится свое море. Кира свое нашла.