ты написал своё имя невидимыми чернилами

За разговорами, переполненными эмоциями, часто следует напряжённое молчание; это знание Боя приобрёл скорее благодаря наблюдению, чем личному опыту, и поэтому, оказаться внезапно в такой ситуации самому в некотором смысле шокирует. Боя пристально смотрит на Цинмина, человека, который только что поделился с ним одним из своих самых болезненных воспоминаний. Он хочет найти правильные слова, но в его голове пустота, вместо привычного красноречия. Он почти открывает рот, просто для того, чтобы произнести имя Цинмина, но этого тоже кажется уже недостаточно. Он всё ещё может слышать приглушённые рыдания Цинмина, когда тот исполняет последний приказ своего наставника, всё ещё чувствует прикосновение холодного ветра к своей коже. Тёплая чаша вина в его руке — слабый контрапункт такой мощной чувственной памяти. Цинмин тем временем смотрит на него с бесконечным терпением во взгляде и слабой кривой улыбкой на губах. — Это всё уже в прошлом, — его тон ровный и успокаивающий. — Моё горе улеглось. Я не хотел, чтобы ты расстраивался из-за меня. — Тогда почему… — почти спрашивает Боя. Он прикусывает язык на полпути, поражённый собственной грубостью. — Нет. Приношу свои извинения. Нежность во взгляде Цинмина никуда не исчезает. — Полагаю, мне было нужно, чтобы ты понял, — тихо говорит он, и его слова звучат так, словно он признаётся в грехе, в чём-то грязном, эгоистичном и неуместном. Он прочищает горло, и когда снова начинает говорить, это звучит уже более похоже на его привычное самоуверенное поведение. — Боя. Ты должен понять, кто я. Между ними вновь воцаряется тишина, но ощущается она иначе. Потрескивают горящие свечи. Вода в ручье плещется о деревянные стены. Боя сглатывает, внезапно почувствовав комок в горле. — Глупый человек, — с лёгким смешком говорит Цинмин, медленно приближаясь. Боя хочет возразить, ответить оскорблением, но его попытка препирательств пресекается губами Цинмина, прижимающимся к его собственным губам. На мгновение он застывает от удивления. Он никогда прежде никого не целовал, тем более другого мужчину. Его никогда не интересовали плотские утехи, и расплывающееся тепло желания в животе для него в новинку. Однако ему нравится вкус губ Цинмина, и тот, как он касается языком его губ, Боя открывается ему. Он закрывает глаза и чувствует твёрдость груди Цинмина, когда обхватывает руками его талию, чтобы притянуть его ближе. Вокруг по-прежнему слышно лишь потрескивание свечей и плеск воды, никакого другого очевидного намёка на человеческое присутствие, и кажется, что они находятся в своём собственном мире. Конечно, это не так, и в конце концов поцелуй заканчивается. Боя склоняет голову, чтобы упереться лбом Цинмину в ключицу, дрожь пробегает по его телу, когда Цинмин ласкает волосы на его затылке. — Мы должны вернуться во дворец, — говорит Цинмин. — Долг зовёт. Боже тоже это чувствует, эта срочность звенит у него в голове. Он вздыхает, с восторгом замечая, как прикосновение его дыхания к шее Цинмина заставляет его дрожать. — Я знаю. Тем не менее, он не двигается до тех пор, пока Цинмин не толкает его, то, как нежно смеётся Цинмин, поднимая их обоих на ноги, навсегда остаётся в памяти Бои.