Лафея унесла фея

На крыльце старой избушки сидел царь царевич, смотревший сквозь бумажку в никуда. Гнев давно покинул его тело, он остыл и только покачивался из стороны в сторону в такт прохладному весеннему ветру. И который раз снова всматривался в письмо. «Дорогой Лафей, мне надоели твои публичные каверзы. Ты родился после того, как мне удалось стать диктатором, ты родился в шелках и пряностях. Не видал ни забот, ни проблем. Гулял по многим обедневшим дворянским девочкам. На всё можно закрывать глаза, покуда не пересечешь черту. И ты, мой бывший наследник, пересёк. Удивительно, как Иера не сожгла твои достоинства в пылу гнева, как её отец, мой маршал, стерпел твою выходку? Загадка или же простая истина? Они ждут. Будто ты одумаешься! Для твоей шеи и моей чести, ссылаю тебя к твоим дедушке и бабушке. Они давно капали на мозги насчет внуков. Отправишься туда, откуда родом сам я. Там только и сможешь, что по козе какой ездить». Прочтя эти строки, Лафей снова впал во вселенское разочарование. В придачу ко всему рядом мимоходом проходила чертова коза, остановившись возле того же крыльца. Какое-то издевательство! Паренька начал охватывать новый поток гнева - всё больше и больше с каждой секундой сжатых в тиски зубов. Он встал, смял письмо и со слезами на глазах, да вытекающими из ноздрей нюнь, бросил изо всех сил бумагу на животного, пискнув: «Черти!». Коза лишь проблеяла на павший перед ней комок и ушла в свой собственный горизонт событий. Взяв себя в руки – можно было немного всё-таки побеситься, учитывая положение дел – Лафей выдохнул и спустился по деревянной лестнице, взял с земли злосчастное наказание и поднялся в избу. Постучался, открыл дверцу, шагнул внутрь знакомиться с родственниками… Не особо блескающая шелками и позолотой убранство угнетало и заставляло проявить тоску по дому, по комнатам хоть и разорившихся, но благородных дам. Скучал Лафей и по одной богатой красивой дворянке, чуть старше него на четыре года. О последней никто так и не узнал, возможно, потому как ни ему не нужен был лишний слух, ни замужней женщине. Она же и подменила карету с дряхлой развалюшки, на которой парень должен был добраться к родным, на что-то более стоящее. Она же и подложила ему пару монет для первых дней отлучения. Она же и способствовала кошельком его гуляниям, когда отец в очередной момент разочаровывался своим чадом. Её же и винил Лафей за то, что та не дала ему перерасти самого себя. Гуляния, гуляния... мысли о них заставляли его всё больше грустить, но они же и позволяли весь путь надеяться, что в далёкой деревне всё же есть чем помаяться. Не может же быть так, что нельзя будет проводить светскую беседу вместе с знакомым параллельно оргии… Вид избы заставлял всё же возвратиться к грусти. Хотя бы кого-нибудь найти для поговорить… Есть ли здесь какие-нибудь романы, восхваляющие своих героев в их гуляниях… Может, не нужно будет трудиться… Почему-то все желания были заглушены, будто неисполнимые грёзы, об старую морщинистую морду женщины, возящейся с топором в отдалённом правом углу дома рядом с точильней. Старая и дряхлая на вид, но такая резвая. Лафей был в сомнениях, что у него когда-нибудь наберётся столько же прыти, сколько у старушки. Отварившаяся дверь в той же стороне, в которой трудилась женщина, показала понурого, худого, такого же дряхлого, уставшего мужчину, заваливающего дом стопками брёвен. Смотря на деда, парень уверился, что тот был куда могучее него. Эти суровые, выветрившие работой всю нежность и ничего особого не выражающие лица были таковыми, будто и не замечали, как текла мимо них жизнь, да и сейчас на гостя также не обращали никакого внимания. Не замечали. Эта картина показывала, что навряд ли существование здешних жильцов обилует гуляниями и в ближайшем будущем как-то изменится. Дед поставил рядом со старухой свой топор, с которым ходил на дело, та взяла его заместо первого и начала точить, и отправился за новой приготовленной вязкой дров. Так продолжалось несколько заходов, пока вязки не закончились. Лафей в этой картине видел такой мрак, что не хотел с ней начинать разговор первым. После последней стопки дед снова вышел из избы, уже закрыв дверь. Всё это время парень тихо смотрел на них, оперевшись спиной на стену; было интересно посмотреть на своё будущее. Бабка заканчивала своё дело. Помимо топоров, рядом на полу виднелись ножи, ножницы и косы. Повернулась. Наконец, Лафея заметили. - Яман, - удивлённо та обратилась к парню именем его отца, быстро засеменив к нему. Парень, немного помаявшись на месте, мягко улыбнулся, приближаясь навстречу. Взял за ладони, поцеловал их посерёдке и приблизил к лицу. Обнялся. Ему было много противно. Руки не мыты после работы, и сама старушка дурно пахла потом. Бабушка, отстранившись, приблизила ладони к его личику и пыталась своей грубой кожей погладить нежно тому щёки. По её морщинистому лицу потекли ручейки слёз. В дом возвратился дед, застав маленькую сцену. - Яман... – тот осёкся и быстро поправился, отгоняя наваждения, - Лафей? – как-то более холодно прозвучало с его губ. Мужчина знал кем был его внук, он получал письма, объяснявшие положение последнего: лентяй, пьяница, развратник, однажды даже подрался с попом, чуть не прозвали богохульником, но у священника обнаружились грехи потяжелее - это если не вдаваться в подробности чернух, которыми был малец окружен. Тяжело было встретить и внука, и позор человечества. Сердце набивалось льдом. Взяв в охапку бабушку, парень подошёл дедушке, проделав тоже и с ним. - Да, дедушка. Мысленно дедушка был погружен в сомнения от встречи, но даже черствый мужичок не мог оттолкнуть от себя свою же кровь. Кто-кто, но уж точно не он – кто не видел потомков уже десяток лет, но мечтавший о них, уж точно не он – кого проняла внешность Лафея, схожая с Яманом, с родным единственным сыном. Невольно и он пустил слезу на плечо гостя. И Лафей пустил довольно легко выдавленную слезу, ведь было за что – тяжелый запах успел сильно пронять ноздри. Но как бы дурно старики не пахли в дуэте, сейчас стоило по максимуму опустить свою брезгливость чернью и показаться в лучшем свете. - Проходи, - понежившись оказавшимся внуком, бабушка расцепила объятия и подтолкнула того к пока что пустому столу возле окна, устремлённому во внутренний двор, - Устал с пути? - Довольно сильно, - не стал ходить вокруг да около Лафей. Все эти поездки всегда выматывали его в моментах долгого ожидания, а в этом случае особенно большой путь довольно нелестно сказался на спине. - Эх, ну, значит сегодня отлежись, а завтра приступишь к работе, - и бабка не стала. Наверное, это семейное. - Какая работа? – был он в большом шоке. Последний раз тот работал только в конечном семестре обучения, на практике, плюс чуть-чуть при собрании советников, - В том смысле - что нужно будет сделать? – всё же взял себя в руки. Не бесплатно же его будут холить? Последние надежды указывали на подобную мысль, понятно, что наивную, но не менее желанную. Старик аккурат их разговору давно вышел из дому. - Твой дедушка, Митишь, жаловался на нехватку рук и времени на отделку чердака. Вот завтра, как за двором присмотрите, церквушке поможете пристроиться, вечерком и управитесь с главной задачей. Нужно же тебя где-то поселить. Смысл в последнем Лафей нашёл быстро, хоть и кривился минуту назад. Но остальным зачем заниматься? Зачем помогать какой-то церквушке? Не может ли бабка сама присмотреть за двором? Сейчас он мог только смотреть тяжёлым взглядом на затылок старушки, пока она разогревала печь и что-то там готовила. Всё-таки не бесплатно жить придётся. Может, вернуться? Нет! Позорить себя возвращением - Лафей находил ниже, чем быть в работах черни. Вот будет не хватать мыслящих голов отцу, тогда и позовёт, тогда и вернётся он без опущенной чести! Вернётся… Пока шла кавардаком дума в голове, успел вернуться дед. - Пошли, Лафей, искупаешься, пока бабушка готовит стол. - Пойдём, дедушка. Выйдя на задний двор, они проследовали по плиточной тропинке к маленькой пристройке. Двор был удивительно ухожен и аккуратен мелочами. Правда какофония мелочей больше походила на дурной вкус и напоминала хаос. Лучше бы помаялись над основной проблемой – поставили нормальный кирпичный забор, переделали крыльцо, чтоб не скрипела, а там дальше, глядишь, и дом в кирпичный поменяли. За размышлениями Лафей и не заметил, как вошёл в местную подобию бани, разделся и опустился в бочку, и провёл там уже около часа. Даже нормальной ванной нет. Господи, он сейчас на полном серьёзе размышлял над такими мелкими вещами! Будто давно стал деревенщиной и никакие заботы, кроме этих житейских пустяков, его не беспокоили. Но впадать в грусть дальше ему не дал вошедший в баню Митишь. - Не накупался? - Да нет, вполне уже. - Хорошо, выходи тогда. Сейчас искупаемся с бабушкой Нурой и сядем за стол вместе. Тёплое место любишь или прохладное? - Тёплое, - вроде второй месяц весны начался, но холод на улице по ночам был подобен зимнему. - Тогда на печи две ночи поспишь. Завтра вечером нужно будет сходить на Малый Совет, не сможем поработать над чердаком. Пойдёшь со мной? - Да, конечно, - парень хотел было добавить, что здесь нечем всё равно заняться, но прикусил язык, вспомнив, как легка бабка Нура на добавку забот. Не хотелось познавать какими способностями обладает дед в перекладывании дел на ближних своих. Мысли о скукоте жизни местных были слегка придавлены интересом к сельсовету. Следующее утро наступило довольно быстро, первая ночь длилась не так тягостно и даже тоскливый плач был слышен не особо громко, чтобы побеспокоить старых сожителей в их крепком ночном храпе. Снилось Лафею абсолютно ничего. Пустота поглотила его сон, будто она была осязаема. И только открыл он глаза, как понял, что не хочет спать. Удивительно. Невероятное ощущение, которое могло только привидеться в жизни. И потолок был загляденье. Так он проспал с открытыми глазами до тех пор, пока Нура не начала возиться неподалёку от печи. Повернув всё-таки голову на неё, Лафей стал следить за её делами. Порой вещи для глаз нужно менять. - Чего молотишь ресницами, внучок? Понравилось на печи спать? - Не особо. - Иди тогда поработайка по-быстрому на дворе. Быстрее дела закончишь, быстрее на кроватку приляжешь. Здесь-то, видишь, нет места для неё, на чердаке найдётся. Покушай сперва только. Через некоторое время завтракая с новой семьёй, парень решил немного уболтать старушку. - Наверное, погну спину и вторую ночь на печке. Вечером же нужно будет на сельсовет пойти. - Чем быстрее дела сделаешь, тем быстрее успеешь впихнуть другие. Малый Совет будет не позже заката. Немного хотя бы на чердачке успеешь прибраться, чтобы завтра не было так много дел. Спрашивать, что за дела такие, было страшно, вдруг накликаются ещё больше, а так - могут и забыться. В итоге пришлось идти с хозяином двора убирать сенник. Оставшиеся после зимы тюки складывали в углу, сырые не выкидывали, относили в дальние кормушки – может, съест какая животина. Покормили их. В процессе, когда молодой раб сыпал измельчённое зерно с горохом птенцам индеек, те ему чуть палец не оттяпали, а взрослый атаман в это время опасно гулькал и призывал остальных за собой, правда не так грозно, как шикала наседка. Подобно деревенскому утру на дому, день в местной церквушке был отчего-то схож по событиям. Только они вместе с дедом спустились с холмов, где расположена деревня, вниз по дороге к ручью, рядом с которой и было то самое местное духовенство, которому нужно было помочь с пристройкой, Лафей уже мог разглядеть людей, копошащихся там, и люди могли разглядеть Лафея. Подобно индюкам, те начинали хохлиться. Он уже чувствовал, что будет непросто, учитывая его прошлое с попрошайками за молитву. Дед Митишь познакомил его с местным атаманом, главным индюком, Койсаном. Тот, в свою очередь, с другими местными, возрастом не дальше от Койсана. Имена их он искренне не пытался запомнить. Грузные взгляды и оттопыренные плечи напоминали не особых людей в них, чтоб иметь честь для памяти. Без мыслей учёного мужа припахали к мирскому тасканию кирпичей. Те были из глины и соломы. Ближе к вечеру из деревеньки пришли две старушки с парой внучек. Великовозрастные и мелюзга. Что-то по середине ещё он не встречалось в ассортименте. Заметили местные дамы Лафея сразу. Молодой, ухоженный, на гримасу мил всё ещё, да новое лицо в местном театре интриг и сплетен. Как такого не заболтать? Вот старушки и начали пирожки подсовывать, вопросы задавать о былом, о запланированном, иногда отвлекаясь на внучек и ругая, чтобы не баловались. Девчонки нет-нет, но тоже подслушивали рассказы Лафея. Рассказывать тот любил, хорошо подмечал интересы слушателей. Если речь шла мельком про город и академию, было видно, как горели их глаза, пытались даже шуму меньше создавать. Может те и были малы, но уже в том возрасте, когда задумываешься про дальнейшую жизнь, возможно даже смиряешься с нынешней и всегдатой. Не удивителен интерес к чему-то, что в перспективе открывало просторы на размышления о переделке своей судьбы. Они были в том возрасте, когда философствовать было незазорно. Может, их бабки и стали сплетницами только потому, как ничего и не оставалось делать, как философствовать. А оно из интереса изучать себя и видение мира через свои рассуждения, перетекло к такому обыкновенному деградированною. Возможно, философия всегда была таковой и только точные науки могли давать возможность расти. Но это всё было о дилемме эмоционального и без, иррационального и рационального, что происходило в голове Лафея. Благо мысль та потужная растворялась в лени. Когда старушки всё же оставили Лафея и тот спокойно сидел, попивая чай, пока Митишь обсуждал планы на завтра с атаманом, он понял, что нашёл интерес на ближайшее время. Когда-то он любил наблюдать за людьми, раскрывать и понимать их. В последнем вакууме событий и беге: учёба-дом, работа-дом, вечером гуляния со старыми лицами, всё захерилось. В новой обстановке эта любовь снова открылась миру – возможно, просто вынуждено, и на самом деле никакого интереса у него нет ни к чему, а этот наскоро угаснет. Но пока была возможность занять себя этим временным побуждением, парень подошёл к лениво разложившимися в теньке девчонкам, кто больше знает о местных, нежели прямые наследники бабок; в каком-то другом смысле они ему сразу понравились духом безделья. - Лафей, расскажи что-то ещё об академии! – встрепенулась рыжая девочка с веснушками, встав с покрывала. Но её ущипнула за икру другая, что всё ещё лежала, но уже быстро приподнималась, и помахала пальчиком. - Нам же сказали не надоедать с расспросами. Рыженькая обиженно надула губы, фыркнув. - А вы расскажите о себе, об этом посёлке. - Так ничего особого и нет, Ваши истории куда интереснее, - уже понурила голову вторая, беря в пальчик свои каштановые волосы, то медленно их накручивая, то быстро раскручивая. - Можно на первое и представиться, меня, как уже знаете, зовут Лафей, Нольен. А на второе… неужто нет ни слухов, ни каких сплетен? - Сатара Ходьен, - представилась рыжая, быстро меняя свои эмоции на весёлые, - Можешь звать Сати, если будешь с нами играть и рассказывать истории из академии. - Меня – Рина Фурьен, - прекратив накручивать волосы, девочка смущенно задвинула руки за спину, - А Вам правда интересны эти скучные россказни? - У меня довольно много времени наскучившего, мне всё интересно, что может убить её. - Ну, говорят, что с постройкой храма, нашу деревню будут переводить в разряд села, - выпалила первой Сатара. - И должны дать новое имя, потому что три деревеньки сливаются в одно село, а старшие решили не ругаться из-за пустяка, - добавила Рина. - Наверное, поэтому сегодня вечером будут проводить совещание? - Ой, а ты уже про Малый Совет знаешь? А тебя туда уже пригласили? – чуйка у Рыжей была хорошая. - Конечно, а вас двоих разве нет? – специально наивным голосом спросил Лафей, правда он не мог представить во что его дурной юморок выльется. Сатара обиженно уставилась на него, а Рина прыснула от смеха в кулачок, произнеся: - Не надо издеваться над Сати, - и погладила той макушку, - Ей ещё рано, - от чего Рыжая ещё больше надулась и начала щипать и щекотать её, повалив на траву. Рина могла только смеяться и хохотать, немного брыкаться, так как обе руки были зажаты коленями Сати. У девочки уже слёзы начали копиться возле глаз от смеха. - Ну-ну, хватит, - схватив за руки бестию, Лафей чуть приподнял её, чтобы Рина могла выбраться, но видя, что та выдохлась и не могла отползти, он сам оттащил Сати, приподняв ещё выше, что та могла дрыгать ножками. И дрыгала она ими так яростно, что был вопрос о том, стоит ли отпускать её и подвергать Рину опасности снова. Потому он так и держал её, пока она не успокоилась, а Рина пришла в себя. - Извините нас за такую сценку, Лафей. Я тоже участвую в Малом Совете. А Сати тоже хотела бы очень сильно, но не может. - Уф. Отпусти меня уже, я всё, не буду щекотать, - подала голос Рыжая. - А, теперь понятно твоё ребячество, - усмехнулся парень, отпуская её. - Что, ребячество! Не смейся надо мной, я не ребёнок, - перед Лафеем возникал только один вопрос – откуда у столь мелкой девки большие силы? Или это он такой слабак, что Сати умудрилась и его завалить, и защекотать до стыдных слёз. Ища поддержку в глазах у Рин, он наткнулся только на улыбку и сочувствие, ни капли мысли на спасение уже не оставалось.