Слышишь?..

Он не может больше выдавить из себя ни слезинки, но глаза так нестерпимо жжет, что кажется ещё мгновение, и он разревется так же сильно, как рыдал минуту назад. Руки слегка потряхивает, то ли от страха и паники, то ли из-за огромных синюшно-красных гематом на половину предплечий – привязывали на совесть. Онемевшие пальцы вцепились в черенок убогой лопаты и не хотят ее отпускать. Они все черные от земли, крови, просто грязи, проникающей везде: под ногтями, между пальцами, в самую душу. Противный чавк земли, принявший в себя железо, и далёкий вой составляли ему компанию в таком нелёгком деле, проникали до центра души, и он даже нашел в этом некий ритм, музыку. Музыку похоронного марша, гимн его ничтожности и мерзости. В подушечки наверняка воткнулись сотни заноз, но сейчас это меньшая из его проблем. Сейчас хочется свернуться калачиком прямо на холодной земле, подтянуть коленки поближе, уткнуться носом в драную робу и разреветься ещё раз, чтобы веки слиплись, чтобы выплакать всю кровь через глаза. Свежевскопаная могила вымораживает нутро. Ноги коченеют, босые ступни тоже наверняка все грязные и с парочкой выдернутых напрочь ногтей. Он не считал и не запоминал, что они с ним сделали. Из царапин на лице сочится едкий гной, слезы, прекратившиеся и унесшие с собой облегчение, раззадорили их солью. Хочется сорвать с себя кожу, чтобы это мерзкое, колющее ощущение прошло. Запустить пальцы в царапины и язвы, набить их грязью, ведь он плохой мальчик, он заслужил смерть. Или жизнь. Сейчас он не знает, что страшнее. Может быть тень от огромного дерева, в корнях которого расположена свежая могилка, на которой свернулся мальчик? Или осознание того, что тот самый кинжал лежит у него сейчас под ребрами, липнет свернувшейся, чужой, грязной кровью, кровью того, кто той ночью предал его и нашел себе вечное упокоение в земле. Вечное, которые казалось таким же ему, когда земля засыпала нос, рот, глушила крики, давила всей твердью и мучила. Мучила тем, что последним были ее глаза. Бьёт крупная дрожь, волосы жутко воняют гарью, снова возвращая его на тот постамент, на котором, казалось, все закончится. А потом кожа пенилась, лопалась, вздувалась, а он кричал, громче, громче, чтобы ничего больше не было слышно. Ни рева огня, что дышал в самые уши, ни криков восторженной толпы нелюдей. Роба тоже разит землёй, страхом и кровью, а ожоги и синяки хочется разодрать так, чтобы они оставили после себя чудовищные раны. Снова соль, снова боль. Но он чувствует себя уже легче, просто оттого, что по лицу катится жгучая влага, застилая глаза и склеивая ресницы, сдабривая землю. Возможно, скоро здесь вырастет трава и никто уже и не вспомнит, кто и почему здесь лежит. Злости нет. Нет страха, есть боль. Всепоглощающая, где-то далеко за ребрами, дальше, чем сердце. Страшно, что она останется, страшно! Капля за каплей и беззвучные всхлипы, задушенные, жалкие, потому что сдавленное комом и гематомами горло уже сорвано, давно или недавно. Сейчас нет разницы, последние несколько суток смешались в один кошмарный коктейль из страха, глушашего боль. Ярость тоже была. Когда он кромсал тела на кусочки, упиваясь ручейками крови, которые извергали эти безжизненные мешки с плотью. Когда он отводил душу за то, что пришлось пережить ему, потому что эти нелюди поняли, что огонь его не берет. Когда было страшнее в тысячи раз, чем он мог себе представить. Он вцепляется в волосы и дёргает, дёргает пряди, вырывая клочья, разбрасывая их повсюду, чтобы заглушить, заткнуть эти мысли, от которых хочется выть во все лёгкие, полные гари и копоти. Но выходит только тихий скулеж умирающего животного. Потому что слезы закончились. Куда они ушли, почему забрали чувство покоя?! В шею как будто воткнули два арбалетных болта. Пронзили насквозь, и через образовавшиеся неаккуратные дыры кто-то засыпал туда соли, щедро посыпав и разодранные в клочья ключицы. По голове снова вдарили кувалдой, а он лишь сжался ещё сильнее, теперь уже просто закрывая уши руками. По земле веет остужающим холодом. Холодом смерти. Это за ним или за ней? Ещё несколько часов назад хотелось жить, очень хотелось, снова видеть улыбки, бабочек и бескрайние просторы, окружающие деревню. И только променяв пятьдесят жизней на свою жалкую, хочется отдать все обратно. Пусть это они ходят, смеются и дышат, а он пусть провалится сквозь землю, задохнётся в тесной земляной ловушке, как им тогда хотелось. Навсегда, а не как сейчас. Едва успокоившееся тело снова начинает дрожать, дыхание сбивается, и он вгрызается в съеденные губы, чтобы снова не разразиться страхом на всю округу. " Я всегда, всегда любила тебя!" – но последний удар был твой. Корни оказываются перед самым носом, тоже обугленные и неаккуратные. Вот такое он мерзкое место выбрал для ее могилы, такое же, как ее поступок. На лице нет места злобной усмешке, он слишком устал, чтобы сообразить из себя даже подобие. Да и нет ничего. Всепоглощающая пустота, какая бывает только на самых пиках нашей жизни. Он достиг своего. Сил чтобы подняться на ноги нет, все равно эти бесполезные, синие от синяков и кровоподтеков конечности его не удержат. Мышцы горят, грозясь разорваться от натуги, когда тонкие руки приподнимают тело над землёй. Немой крик от боли в вывихнутой руке гаснет, так и не родившись, прерванный тихим звоном кинжала, выввлившегося сквозь прорехи в робе. Он садится, чувствуя спиной шершавое дерево, толстые палки, которые нашел по дороге сюда. Руки безжизненно лежат на коленях. Скрюченые, как будто все ещё держат лопату. Дерет, как будто песка в рот насыпали, но пересохший язык медленно поворачивается, составляет жалкие буквы в нужные слова. – Я не злюсь больше... – тихо, на грани слышимости, сам не услышишь, что сказал. Для себя, чтобы самому сначала поверить. Пусто, как и нужно. Внутри нет отклика. И лес перестает казаться таким уж страшным, когда страха-то нет. – Слышишь?.. Она была бы рада услышать это чуть раньше, когда была возможность слушать, которая вернулась к ней только под страхом смерти. Не зря боялась, не зря... На ладонь падает очередная соленая капля.