90 секунд

Юнги никогда не чувствовал волнения, выступая на сцене. Музыка была его работой, а кто волнуется, делая свое дело? Он всегда садился за инструмент, касался клавиш, и забывал обо всем, что происходило вокруг. Был только он и звук, что рождался из-под его пальцев. Сегодня все было иначе. Ему предстояло не просто сыграть свою музыку, но открыть душу, и поэтому он все еще сидел за роялем как вкопанный, рассматривая черно-белые клавиши, словно бы они могли подсказать ему следующие действия. С самого детства фортепиано было ответом для всего на свете, та единственная соломинка, за которую он цеплялся изо всех сил, чтобы не провалиться в темноту и отчаяние. Его спасительный луч света. Он искренне надеялся, что в этот раз будет так же. — Юнги, — позвал его знакомый голос с первого ряда в зале. Будто в замедленной съемке он повернул голову в сторону Сокджина, не произнеся ни слова. Друг его тоже ничего более не добавил. Вокруг была съемочная команда, ожидающая начала записи, поэтому диалог парней произошел лишь визуально. «Ты сможешь», — читалось во взгляде старшего. Юнги кивнул ему, вернув после внимание инструменту. Он коснулся клавиш, не нажимая их, закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Я готов, — тихо и ровно произнес он. — Начинаем через 3,2,1… — послышалось из темноты. Его пальцы неспешно задвигались, оживляя рояль тяжелыми мягкими звуками, и лишь затем он открыл глаза. Я бреду к тебе как ослепленный И ищу тебя в ночной звезде. Не мечтал ни дня жить как влюбленный, Но теперь тону в твоей мечте. И плевать на мир и километры, Я взываю, что осталось сил. Пусть вокруг взрываются планеты, Ведь есть ты, ярчайший из светил. Юнги никогда ранее не пел. Это был странно, и он в принципе не считал себя певцом, чтобы даже пробовать подобное. Но сейчас его глубокий, немного хрипловатый голос звучал довольно гармонично в этой мелодии, что удивило даже самого парня. Как только начался припев, у Джина пробежали мурашки по коже от силы голоса Юнги и той эмоциональности, какой раньше он не выдавал. Хотел бы кричать так громко, Чтоб в душу к тебе без фальши, На голос твой по осколкам, И мне все равно, что дальше. Я снова сгораю молча, Но ты не позволь мне сдаться. И вместо всех многоточий Коснуться бы твоих пальцев. Всего раз Юнги взглянул прямо в камеру, и тут же отвел взгляд, чтобы не сдать себя с потрохами. Ему было чертовски страшно, и дрожь колотила все его тело изнутри, грозя выплеснуться наружу в любую секунду, но он все же продолжал играть так отчаянно, будто от этого зависела его жизнь. Что ж, сам он точно так думал. Сокджин впервые слышал песню, и он вовсе не ожидал, что это будет звучать настолько поразительно. И дело было даже не в тексте, а в том, как проникновенно звучат слова, переплетаясь с тяжелыми клавишными звуками. Если чувства к Хосоку побуждают Юнги творить что-то подобное, то стоит признать, что этот танцор обладает удивительной силой. Казалось, Сокджин вспомнил, как дышать, только по завершении съемки. Съемочная команда начала активные движения, и это вернуло его в реальность, а вместе с тем пришел и стыд содеянное. Он так сильно хотел подтолкнуть своего друга к действиям, что соврал ему, будто Хосок собирается остаться в России. Одолеваемый противоречивыми чувствами, Джин все же решил поберечь свое признание до более подходящего времени. Быть может, тогда оно окажется менее болезненным для всех. Joon Хосок, ты с нами? Ты слишком долго не отвечаешь Kookie Он явно в ауте Либо уже в самолете в Сеул ахаха TaeV Я немного волнуюсь Может, мы зря про это сказали? Хосок пришел в себя уже сидя на полу там же, возле своей кровати. Видео давно закончилось, и он просто уставился в экран, вцепившись мертвой хваткой в собственный телефон. Он не мог поверить в то, что сейчас увидел и услышал. Его мозг отказывался работать в нужном направлении, выдавая нелепые отговорки взамен. А вдруг мне так только кажется. Я ищу подводные камни там, где их нет. Может, это старая песня. Ты так смешон, Чон Хосок. И так труслив. Наконец, не приведя в порядок мысли, но заметно успокоившись, Хосок находит в контактах нужный номер и нажимает кнопку вызова. Он устал бежать и прятаться. И если Мин Юнги не выходит с ним на связь, он сам придет к нему за ответами. Проходит два звонка, потом пять, и Хосок с нервным смехом выдыхает, собираясь класть трубку. — Чего ты вообще ожидал… — бубнит он сам себе, когда звонки резко прекращаются. На том конце лишь непонятный шорох, а после — очевидно слышится протяжный вздох. — Ты совсем дурак, звонить мне в роуминге? — даже сквозь недовольство слышится смех. Хосок облокачивается на кровать и закидывает со смехом голову к потолку. Все эмоции, бурлившие в нем, стерлись в секунду, оставляя место чистому спокойствию и счастью. Это было невероятно. И даже немного пугающе. Хосок никогда не думал, что такое возможно. — И я скучал по тебе, Юнги, — он выпаливает это на автомате и тут же замолкает. Юнги молчит, не торопясь дать ответ или среагировать, будто прощупывая почву. Секунда тянется за секундой, превращая Хосока в натянутую струну. Он чувствовал себя ребенком, прыгающим через резинку: все было хорошо — прыжок — все стало плохо — прыжок — все отлично — прыжок — все просто ужасно. Ему страшно хотелось схватить уже ножницы и порезать эту резинку на мелки части, а потом еще и втоптать ее в землю с таким усердием, чтобы от нее места живого не осталось. Но вместо этого он продолжал прыгать, надеясь задержаться на нужной стороне подольше. Хотя бы сейчас. — Я не знаю, с чего начать, — очень осторожно ответил ему низкий сухой голос. — Я буду рад любым словам, потому что твое молчание мне дорого обходится, — съязвил Хосок, сам того не желая. Он перестал вкладывать разум в свои слова, потому что тот покинул его во время просмотра видео. — Я дурак и лжец, и еще трус. И я очень сильно тебя ранил. Мне жаль, Хосок. Даже сквозь помехи телефонной линии сочилась искренность, и Хосок позволил себе поверить в нее. Настала его очередь говорить, поэтому он наугад выбрал один из сотни вопросов, роившихся у него в голове. — Чимин сказал, что мелодия написана для меня. Это правда? Он стал осторожно ступать по тонкому льду, стараясь подобраться поближе к мыслям Юнги. — Да. Я начал писать ее, когда ты рассказал мне о своей жизни впервые. Ты и есть мое вдохновение, — Юнги явно неловко озвучивать такие слащавые мысли. — Я почти вижу, как скривилось твое лицо, — легко смеется Чон. — Прости, я не романтик, — со вздохом признает голос в трубке. — Но ты написал мне еще одну песню. Хосок мысленно возвращается к этому Мин Юнги, сидящему за роялем в черном костюме. Его бледная кожа едва ли не светится в полутьме, и веки, почти всегда прикрытые, дрожат на высоких нотах. Он точно сохранит эту картинку у себя в голове для одиноких вечеров. — Ты видел? Джин сказал, что это сработает. — Надо признать, он не ошибся. Это было невероятно, и я, — люблю тебя. Продолжение было уже на кончике его языка, но он не осмелился его выдать. Сейчас было не время и не место. Выпаленные бездумно слова могу сжечь тонкую ниточку, что только-только стала натягиваться между ними. — Хосок, — Юнги ждет, пока парень ответит ему, чтобы продолжить: — Ты простишь меня? — Я уже давно это сделал, — совершенно честно отвечает Чон и осознает это для себя, — Только я хочу знать одну вещь. — Все что угодно. Хосок хочет правильно подобрать слова, чтобы точнее выразить то, что беспокоит его, пожалуй, больше всего. Он в тайне боится узнать чудовищную правду, но еще больше не хочет слышать еще одну ложь со стороны Юнги. Станет ли тот отвечать искренне? — Почему ты, узнав меня, не остановил все это? Множество раз Чон пытался поставить себя на место старшего и понять его мысли. Да, они были разными, но во многом понимали поступки друг друга. По крайней мере, Хосок хотел в это верить. — Потому что рядом с тобой я впервые за долгое время почувствовал себя живым. Ты искренний, ты настоящий. И ты самое светлое, чтобы было в моей жизни. И я ни за что не хочу потерять этот свет. Поэтому, когда я увидел твое разочарование тогда в аэропорту, я понял, что своим жадным желанием обладать этим светом я только разрушаю его. Я тяну тебя в темноту, и тебе там совсем не место, Хосок, — несколько секунд молчания прервались усмешкой, — я звучу как герой сраного романа. — Да, довольно дешевого, из тех, что продают на вокзалах, — тут же добавил Чон, улыбнувшись: — но мне нравится. Из трубки послышался тихий смешок вперемешку с облегчением. — Я никогда не думал, что ты уничтожаешь меня, хён. Наоборот, встреча с тобой дала мне поверить в себя. В настоящего, а не того персонажа, которого я выстраивал много лет, — он кивнул сам себе, словно бы убеждаясь в этом сам. Между ними снова повисла тишина, наполненная размышлениями обоих. Хосок забрался на кровать и сел по-турецки. Хотелось продолжать этот звонок до бесконечности, пока кредитка не опустеет. — Ты смотрел мое с Чимином видео? — резко вспомнил парень. — Да, это было было самое прекрасное, что я видел в своей жизни, — неуверенно и тихо отвечает ему Юнги. Что-то очевидно не так. Чон быстро прокручивает в голове полученный результат и пытается найти для себя какие-то огрехи. Волнение медленными волнами подступает к горлу, когда он решается спросить: — Но? — Как твоя нога? Движения выглядели довольно сложными. Это безумно красиво, я не спорю, но никакая красота не стоит твоего здоровья. Как назло, предмет их обсуждения начинает тихо ныть, словно бы напоминая Хосоку о своем присутствии. Парень растирает ладонью лодыжку в надежде успокоить боль и судорожно пытается выбрать, как ответить Юнги: хорошо или честно. — Я буду в порядке, — непрямые ответы всегда ключ к спасению. Или булыжник, что утянет тебя на дно. Тут уж как повезет. Хосок все еще держится за лодыжку, когда вспоминает о своей пьяной выходке. Он втянул себя в очередную работу, и это точно не в помощь его лечению. Сколько он еще сможет ходить по этому тонкому льду, прежде чем хромота станет вечной историей? Отказать Хенвону — возможность упустить неплохой шанс. Согласиться — возможность остаться инвалидом. Если вообще еще остался шанс им не стать. Он так устал постоянно делать выбор. — Кстати, мне предложили один проект. И я вроде как согласился, — во рту у Хосока так пересохло, что он буквально давился собственными словами. — Вроде как? — Я был мертвецки пьян, — за смехом он пытается скрыть свое явное смущение. — Знаешь, я пиздец как хочу сыграть в плохого парня и заставить тебя отказаться, но не буду, — на том конце слышится вздох на последних словах. Именно за это Хосок и любил Юнги. Он не пытался сдерживать его, не пытался давить. Рядом с ним Чон мог дышать полной грудью и быть кем угодно. — Хочешь, чтобы я винил только себя, если облажаюсь? — Если я скажу тебе вернуться ко мне прямо сейчас, ты это сделаешь? — они оба были хороши в уходе от ответа. — Нет, — просто ответил Чон. — Вот видишь. Ты понял, к чему я веду. Дело было совсем не в проекте. Хосок просто не мог вернуться сейчас обратно, и тем самым искал для себя отговорки. Он скучал по Юнги, по друзьям, по своей (наверняка снова пыльной) квартире. Находясь здесь, он жил в сладком неведении, но что делать со своей жизнью там — он по-прежнему не знал. Поездка должна была стать ключом к его будущему, теперь же все обернулось так, что это самое будущее было под огромным вопросом. — Хосок, ты все еще помнишь мое обещание? Парень кивнул, прекрасно зная, что Юнги это понял даже без озвучивания. — Я все еще держу его. Я здесь. Пишу свою чертову музыку, выслушиваю грязные детали личной жизни Джина и ем как попало. Ничего не изменилось. Ты можешь быть уверен в своих действиях или же быть полон сомнений, но я все еще здесь. Я все еще жду, Хосок. И буду ждать столько, сколько понадобится. — Спасибо, Юнги, — почти шепотом выдает ему в ответ парень, — Спасибо.