Страшно, очень страшно

      — Я пришла только потому, что Вещь попросил. Если бы не он, ноги бы моей здесь не было, — с порога заявила Синклер.       Вещь стиснул плечо Уэнсдэй.       Давай!       И зачем только она поделилась подробностями сновидения с этим безмозглым обрубком? С самого утра он метался по комнате бешеной белкой, требуя сделать хоть что-нибудь.       К обеду, проявив чудеса слабохарактерности, Уэнсдэй поддалась. Позволила притащить в комнату Синклер, чтобы попробовать вызвать видение.       Она, подумать страшно, всерьез рассматривала возможность прикосновения к живой плоти. И всё это в здравом уме, трезвой памяти, не находясь под угрозой расстрела.       Синклер, нетерпеливо топнув, сложила руки на груди:       — Аддамс, у меня нет времени в гляделки играть. Говори быстрее, меня девочки ждут.       Девочками она называла тесную компанию дружелюбных кровопийц. И в силу невысокого интеллекта вообразила их своей клыкастой свитой, в то время как на самом деле её окружал до зубов вооруженный конвой.       Уэнсдэй хмыкнула:       — На твоём месте, Синклер, я бы держала под подушкой набор осиновых кольев. Остро-остро заточенных.       — Глупости! Я нравлюсь Йоко. И девочкам тоже. А они, представь себе, нравятся мне. В отличие от некоторых, они тактичные и внимательные. И любят людей!       — Любят, — Уэнсдэй улыбнулась: — Уверена, что любят. Особенно, слабой степени прожарки: с тонкой корочкой снаружи и сочным, почти сырым мясом внутри.       — Всё! С меня хватит! Я не буду это слушать. Вещь, я думала, мы друзья, а ты... Ей стало скучно, и ты позвал меня? Нет уж, Уэнсдэй Аддамс, поищи себе другую девочку для битья.       Вещь яростно застучал по плечу.       Она сейчас уйдет!       Скорее!       Уэнсдэй глубоко вздохнула, как перед погружением в бассейн с патокой, и рванулась вперёд.       Схватила Синклер за руку.       Сжала.       И ничего.       Ничего, кроме раздражающе живой плоти.       Ничего, кроме бестолкового удивления.       — Аддамс, ты что делаешь?       Уэнсдэй поспешно убрала руку. Вытерла о юбку.       — Твой лак в ящике раздражает мои обонятельные рецепторы.       — Чего?       Ну да, откуда бы Синклер знать такие сложные слова.       Неудивительно, что она не может обратиться. Её уровень IQ даже до волчьего не дотягивает.       — Воняет. Твой дешевый лак воняет так, что я уснуть не могу. Забери.       Фыркнув, Синклер достала лак из тумбочки.       Зажала в руке.       С подозрением покосилась на Уэнсдэй:       — Знаешь, если бы я знала тебя хуже, решила бы, что лак это просто предлог.       Стоило признать, что социальным интеллектом, самым малозначимым из всех, Синклер всё же не обделена.       — Предлог? Конечно. Я всю ночь не спала, жалела о своих словах и просто не знаю, как попросить прощения.       Когти заскребли по пластиковому колпачку от лака.       В яблочко. Уэнсдэй Аддамс как всегда попала в яблочко.       Синклер ушла, оглушительно громко хлопнув дверью.       — Я же говорила, что ничего не будет. Никаких видений. Да и погода ясная, ни тучки. Сон, это всего лишь сон. Желания моего черного сердца, не более.       Ты её обидела!       Снова!       — Обидеть нельзя, можно только обидеться. Так говорит мисс Кинботт. Возможно, Синклер стоит начать посещать психотерапевта. Догони её, предложи.       Вещь оскорбленно отвернулся.       Не хочет разговаривать?       Наконец-то!       Уэнсдэй рассеянно походила по комнате.       Взглянула на отвратительно яркую половину витража.       — Полагаю, нужно будет привести его в надлежащий вид. Что думаешь? Ах да, ты же со мной не разговариваешь. Можешь даже уйти, не держу.       Она пересекла свою половину комнаты. Оглядела наспех заправленную кровать. Синклер вечно торопилась, ей некогда было педантично разглаживать каждую складку.       Теперь комната принадлежит Уэнсдэй. По праву самого психически устойчивого.       В её комнате всё должно быть в совершеннейшем порядке.       Наклонившись, она принялась перестилать кровать.       Так, как следует.       Так, как правильно.       Так, как может только человек, имеющий неограниченный запас времени и терпения.       Вещь дождался, пока она закончит, и прыгнул на идеальное ровное, без единой складочки, покрывало. Нервно застучал по нему.       Если это не просто сон, Энид может не стать.       Энид больше не будет!       Никогда и нигде!       Никогда и нигде...       Никогда она больше не сделает глупой записи в свой блог.       Никогда не потратит час с утра, чтобы нарисовать кривые стрелки.       Никогда и никому не перескажет за завтраком последние сплетни.       Никогда и нигде не будет нелепо дёргаться под какофонию Тейлор Свифт.       Ни-ког-да.       Какое всё-таки колючее, в плохом смысле, слово.       Всю первую половину этого утомительно долгого дня Уэнсдэй гнала от себя прочь образ двух изломанных тел на мокрой дороге. Замазывала черным, сминала в плотный комок и отбрасывала так далеко, как только могла.       Но теперь, из-за упрямого сентиментального обрубка, всё отброшенное вернулось бумерангом. Ярким, сбивающим с ног, заставляющим изо всех сил цепляться за покрывало.       Уэнсдэй, не без удивления, посмотрела на свою руку.       Что это с ней?       Неужели где-то глубоко-глубоко, на самом дне её несомненно черной души живут не только акулы и пираньи? Неужели там, куда не занырнешь и с аквалангом, нашлось место сопливой тревоге за две абсолютно жалкие и бессмысленные жизни?       Неприемлемо.       Абсолютно неприемлемо.       С Энид не вышло, но остаётся ещё Уимс.       — Нет! Нет, нет и ещё раз нет. Я и Синклер-то едва пережила. Наверняка к вечеру моя рука покроется волдырями. И это в лучшем случае.       Если они умрут, ты себе не простишь.       — Едва ли, — Уэнсдэй разгладила скомканное покрывало.       Если они умрут, если умрёт Энид, Я тебе не прощу.       — От истеричных требований ты перешел к инфантильным угрозам, что дальше?       ЕСЛИ ОНИ УМРУТ, ЕСЛИ УМРЁТ ЭНИД, Я НИКОГДА ТЕБЕ ЭТОГО НЕ ПРОЩУ.       Уэнсдэй медленно выпрямилась.       — Ты хочешь, чтобы я пошла и получила смертельную дозу облучения её ядерными, в самом плохом смысле, улыбками? Эта женщина снизу доверху наполнена опаснейшим из радиоактивных элементов. Я думала, что это Радий. Но ошибалась. Похоже, в таблицу Менделеева следует включить ещё один элемент. Уимсий. По радиоактивности он значительно превосходит Радий.       Иди к ней!       Пока есть время!       — Ты вынуждаешь меня подняться в кабинет взрослой женщины, чтобы совершить с ней тесный, теснее, чем мне хочется, телесный контакт... Что бы на это сказали мои родители? Ладно, хорошо, я пойду. Но если я дотронусь до Уимс, и не случится ничего значительнее приступа тошноты, то ты отправишься в ящик. Я запру тебя на ключ, и бессонными ночами меня будут убаюкивать твои безуспешные попытки выбраться.       Она приподняла бровь:       — Ты по-прежнему хочешь отправить меня к Уимс?       

***

      Семь минут и двадцать три секунды.       Ровно столько Уэнсдэй стояла перед кабинетом Уимс.       Ровно столько ей понадобилось, чтобы подготовиться к облучению радиоактивным дружелюбием.       И всё же она оказалась позорно не готова к этой яркой, слепящей, радостной улыбке.       — Уэнсдэй! Кажется, впервые ты приходишь ко мне сама. Признаться, я удивлена.       Отложив бумаги в сторону, Уимс подалась вперёд.       Вся внимание и доброжелательный интерес.       — А я-то как удивлена, — пробормотала Уэнсдэй.       — Что случилось?       Не услышав немедленного ответа, Уимс перестала улыбаться.       В кабинете сразу стало чуть терпимее.       — Уэнсдэй? Тебя кто-то обидел?       Какое омерзительное предположение!       Так, ладно, чем быстрее она с этим покончит, тем лучше.       В несколько широких шагов Уэнсдэй оказалась возле дорогого, явно сделанного на заказ, стола. Тоном хирурга потребовала:       — Руку.       — Прости?       — Руку. Дайте руку и не задавайте лишних вопросов.       Уимс подняла руку, взглянула на неё с интересом. Сжала и разжала пальцы, медленно и задумчиво, словно решала, что будет делать, если вдруг их лишится.       Наконец, пожав плечами, протянула руку раскрытой ладонью вверх. Склонив голову к плечу, посмотрела на Уэнсдэй:       — У тебя там за спиной нож? Вынуждена огорчить, но удачу рука директрисы тебе принесет едва ли. Для удачи придётся предварительно меня повесить, — она мягко улыбнулась и добавила: — При всей моей симпатии к вам, мисс Аддамс, я буду сопротивляться.       Звучало неплохо.       Интересуйся Уэнсдэй Аддамс, хоть сколько-нибудь, вопросами собственной сексуальности, расценила бы это как приглашение. Своего рода прелюдию к брачным играм.       Но до брачных игр ей нет никакого дела.       Она здесь не за этим.       Ладонь Уимс длинная и узкая. С яркими и четкими линиями.       Если верить прославленным хиромантам прошлого, люди с такими руками точно знают, чего хотят и идут к своей цели по головам — живых и мертвых.       Уэнсдэй считала такую характеристику небезынтересной. И недалекой от истины, судя по тому, что Уимс занимает пост директора, а не рядового преподавателя.       Любопытно, сколько именно голов она пробила своим острым каблуком? Сколько трупов перешагнула?       Власть, конечно же, может достаться и даром. В качестве подачки. Достаточно просто спать с кем надо.       Но отчего-то думать так об Уимс не хотелось.       Думать о ней так было физически неприятно.       Нет, власть ей, наверняка, пришлось выцарапывать, выгрызать.       И это, безусловно, заслуживало каплю уважения.       Её наспех отрезанная рука действительно не принесла бы удачи, но в засушенном виде смотрелась бы...       Смотрелась бы. Точка.       Раскрытая ладонь с небрежно согнутыми пальцами выглядела как приглашение на танец.       Уэнсдэй медленно вложила пальцы в протянутую ладонь.       Приглашение принято.       И ничего.       Никаких видений смерти.       Только кожа. Прохладная, гладкая. Кожа едва тронутой солнцем змеи.       Только глаза. Ясные, внимательные, напоминающие о том, что белая чайка Pagophila eburnea птица хищная.       Пальцы Уимс, неожиданно, крепко сжались.       — А теперь, мисс Аддамс, будьте так любезны, объясните, что всё это значит.       Острые ногти впились в кожу:       — Я жду.       Пытка, настоящая гестаповская пытка, в плохом смысле.       — Уверена, мисс Кинботт будет шокирована, узнав, что вы принуждали школьницу к физическому контакту.       — Маленькая мерзавка!       Этот восхищенный полушепот ворвался в хит-парад всего, что Уэнсдэй когда-либо слышала. Ворвался и занял место в первой десятке.       Пожалуй, в чёрной форме, с красной нашивкой, Уимс тоже смотрелась бы.       — Если вы меня не отпустите, я отгрызу руку.       — Чью?       — Вашу, разумеется.       Уимс плавным, кошачьим движением подалась вперёд:       — Обломаете свои очаровательные зубки, мисс Аддамс.       Уэнсдэй не осталась в долгу, тоже качнулась вперёд. Добровольно нырнула в туман безобразно сладких духов.       — Мои зубы крепче, чем кажутся, — резким движением она освободила, наконец-то освободила, застигнутую врасплох ладонь.       И вышла из кабинета, даже спиной чувствуя, как приторно Уимс улыбается ей вслед.       

***

      Вернувшись к себе, первым делом она затолкала Вещь в ящик и закрыла.       Потом долго, очень долго мыла руки с мылом.       Но мыло ей не помогло.       Она по-прежнему чувствовала прикосновение пальцев и острых ногтей.       Похоже, здесь поможет только серная кислота.       Вещь бешено забился в ящике.       — Заткнись. Ещё легко отделался. Сначала я подумывала об электрошоке.       Он притих, но ненадолго.       Морзянкой застучал:       Скажи им!       — Что сказать? Что мне приснился страшный сон?       Признала, она всё-таки признала это вслух.       Уму непостижимо.       Ей не снились страшные сны.       Никогда.       Только интересные.       Но в двух трупах на дороге не было ровным счетом ничего интересного.       Скажи им, что у тебя было видение!       — Чтобы они вообразили себе, что хоть сколько-нибудь меня волнуют? Нет. Я ничего не буду делать. Чему быть — того не миновать. Разговор окончен.       Уэнсдэй села за стол.       Взяла листы с напечатанным вчера.       И не смогла прочитать ни строчки.       Вещь не унимался и продолжал попытки достучаться до неё.       Вместе с листами она вышла на балкон.       Глянула вниз.       Там, внизу, стояла синяя машина.       Пока что пустая.       Но скоро в этой адской колеснице окажутся Уимс и Синклер.       И помчат прямиком навстречу своей смерти.       Такое мало, но всё же вероятно.       Но даже если и так, почему она должна вставать на пути у смерти? Смерть бесконечно мудра, ей виднее.       Вот так, да.       Смерти виднее.       На этом можно смело ставить точку.       Уэнсдэй вернулась к тексту. Прочитала до середины и покачала головой. Не годится, никуда не годится. Править, править, править. А лучше вообще выкинуть.       Она смяла листок, потом, не читая, смяла второй.       Услышала два знакомых голоса.       К машине, беззаботно болтая, шли Уимс и Синклер.       На небе по-прежнему ни облачка.       Ничего общего со сном.       Так зачем же она продолжает здесь стоять и жадно вглядываться в две маленькие фигурки?       Незачем. Ей здесь находиться незачем.       Уэнсдэй уже собиралась уходить, когда подул ветер.       Неожиданно холодный, злой.       Уимс приподняла воротник серого пальто, закрывая лицо. На её прическу, щедро сдобренную лаком, аккуратно приземлился желтый лист.       Точь-в-точь корона из сна.       Весточка оттуда, куда живым путь заказан.       И что же ты будешь делать, Уэнсдэй Аддамс?..       Дашь им уехать или?..       

***

      Первой на улице её заметила Синклер. Ткнула пальцем:       — Эта тоже поедет? Вы не говорили!       — Мне нужно...       Что?       Что ей нужно?       Остановить их?       Поехать с ними?       — Мне нужно во «Флюгер». Только крепкий кофе поможет мне пережить этот день, — сказала она, не сводя пристального взгляда с проклятого листка в волосах Уимс.       — Уэнсдэй Аддамс, вечно ты всё портишь! — Синклер уселась на заднее сиденье, громко хлопнув дверцей автомобиля. Высунувшись из окна, процедила: — Сядешь со мной рядом — кофе в глотку тебе зальют уже посмертно.       В любое другое время Уэнсдэй непременно оценила бы небывалое красноречие.       Но не сейчас.       Сейчас её занимало другое.       Не сводя глаз с кленовой короны, медленно, словно к горлу мисс Уимс был приставлен острейший из клинков, она обошла машину.       — Наклонитесь.       — Ваши просьбы, мисс Аддамс, становятся всё страннее и страннее.       — Наклонитесь, — раздражаясь, повторила Уэнсдэй.       — Хочешь мне что-то сказать, да? — она, помедлив, наклонилась: — Ну и что на этот раз?       Образ её мертвого лица вынырнул из тёмных вод подсознания. Заслонив собой реальность, с ловкостью убийцы загнал нож под рёбра.       По самую рукоять.       Ничего, даже отдалённо, приятного.       Уэнсдэй глубоко вздохнула. Подняла руку, скользнула пальцами по волосам и схватила, как самую ядовитую из змей, сухой листок.       Зажав его в кулаке, смяла.       Превратила послание смерти в труху.       Простите покорно, Госпожа с Косой, но мисс Уимс не придет.       И мисс Синклер тоже.       Не ждите их к ужину.       — Что это? У меня в волосах был листок? — Уимс, выпрямившись, провела рукой по волосам. — Кхм... Спасибо, Уэнсдэй, это было... мило с твоей стороны...       — Я ещё ничего не сделала. И, возможно, не сделаю. Не смогу или не понадобится, пока не знаю.       — Боюсь, я тебя не понима...       — Вам и необязательно.       — Аддамс, ты сегодня бьешь все рекорды по странности, — высунувшись из машины, фыркнула Синклер.       — Я всегда бью все рекорды.       С истинно королевским достоинством Уэнсдэй отбросила с плеча косичку и уселась на место рядом с водительским.       Она, возможно, только что бросила вызов смерти.       И теперь должна отвоевать две жизни. А, значит, предстоит коршуном всматриваться в горизонт, чтобы успеть вовремя среагировать.       Чтобы успеть спасти и спастись самой.       На небе по-прежнему не было ни облачка.       Неприятно признавать, но сейчас ясная небесная синь и яркое солнце её союзники.       Всё, что должно и может случиться, произойдет в дождь.       И, если следовать логике сна, то по дороге обратно.       Но не стоит недооценивать Смерть. Она коварна и изобретательна.       Но Уэнсдэй Аддамс тоже не так проста.       Теперь в машине не двое, а трое.       Ничего не случится.       Она не позволит.