инстинкт

      Ксавье смахивает комковатую пыль от ластика и вновь склоняется над рисунком. Кроме шуршания карандаша по бумаге, в библиотеке стоит умиротворяющая тишина. Уэнсдей, вышедшая к нему из тьмы между стеллажами, стуком своих начищенных каблучков эту тихую гавань, как она обычно любит делать, — разрушила.       — Мне нужна помощь.       — И тебе привет, Уэнсдей, — привычно вздыхает он, не отрываясь от дела.       — Это устройство, — смартфон внаглую ложится прямо на раскрытые страницы скетчбука, обрубая возможность рисовать, — замучало ежеминутными уведомлениями. Стоит мне стереть одно, как на его месте тотчас возникает три новых. Отключённый звук не помогает — вибрация отвлекает лишь больше. Перезагрузка также не принесла результата. Разберись.       Выражение лица Ксавье, она видит — переживает смесь из веселья и совсем призрачного оттенка возмущения, но потом он вновь тяжело и смиренно вздыхает и с мелькнувшей в уголке губ улыбкой берёт телефон. Успел привыкнуть к её нахальству за прошлый семестр и за переписку в период каникул, и теперь относился к тому со снисходительным спокойствием; в конце концов, за толстой бронёй равнодушия, все знали, скрывается человек, не побоявшийся рискнуть жизнью ради целой школы. И ради него, Ксавье, в частности.       Она даже пересилила гордость и написала первой. Тогда, на каникулах. Слово за слово, и в истории их диалога уже около полуторы тысячи сообщений в сумме. Они, вроде как, стали друзьями — по крайней мере, это определение больше прочих устроило Уэнсдей, когда ей пришлось оправдываться перед родителями, кому это она так несвойственно часто печатает.       — Не пробовала спросить у Инид? — больше чтобы заполнить паузу, чем из интереса спрашивает Ксавье, опустив глаза на телефон и водя пальцем по экрану.       — Её сейчас не поймать. Сам знаешь, что с начала второго семестра они с Аяксом только и делают, что жмутся по углам, как собаки во время гона. Я считала, хуже моих родителей в вопросе излишних проявлений привязанности никого быть не может, но Инид и Аякс активно устремлены их превзойти.       — Это называется «любовь», Уэнсдей, — посмеивается Ксавье.       — Без разницы. В любом случае, я бы сперва обратилась к тебе, поскольку телефон приобрёл ты.       — Конечно. А я-то надеялся, что тебе просто та-ак нравится чаще пребывать в моей компании.       — Ты выглядишь очень глупо, когда пытаешься изобразить сарказм, — заявляет Уэнсдей, пряча под бездушным тоном дрожь в уголках стиснутых губ.       А вот Ксавье не сдерживается — улыбается легко и солнечно, будто она сказала самую великолепную шутку в истории, и в притворном раздражении закатывает глаза. Уэнсдей замечает, что когда он смеётся, в зелени его радужек блестит едва заметная охровая крапинка, а в уголках глаз вырисовывается едва видимая лучистая морщинка. Его эмоции слишком ясно описаны на лице. Маленькое открытие, забавное. Он хуже собственных картин — в тех хотя бы была магическая загадка. Ей бы презрительно фыркнуть, но она всё рассматривает эту коричнево-золотистую крапинку… и не может перестать.       — У тебя вирус, — неожиданно объявляет Ксавье, и Уэнсдей отмирает, несколько испуганно прыгая взглядом по телефону — на его руки и волосы тоже, почему-то, хотелось смотреть безотрывно. Сегодня внимание что-то совсем не концентрируется. Может, на неё наложили проклятье парочка сирен?       — Я здорова.       — Я про телефон, — добродушно хихикает Ксавье. — Предположу, что ты что-то скачивала из интернета и случайно внесла вредоносное ПО, ну, программное обеспечение, которое направлено на безостановочную рассылку спама — тех уведомлений, в смысле. Я установил сюда антивирус до того, как отдать тебе телефон, но, судя по всему, эта программа в состоянии его обходить.       — Я загружала из даркнета архив записей камеры видеонаблюдения в крематории, находящимся в моём городе. Всегда засыпается быстрее под треск печей и плавление мёртвой плоти.       — Э-э, да, звучит здорово… В общем, лучше отдать его в ремонт, чтобы почистить от всякой хрени. Я знаю одну контору неподалёку от мэрии, Аякс как-то чинил там лэптоп; говорил, что цены приличные и парень, который всем заправляет, просто гений по вопросу вирусов. Я сам не очень разбираюсь в таких вещах, — Ксавье поджимает губы и протягивает ей смартфон. Уэнсдей забирает — кончики их пальцев соприкасаются и ей очень не нравится, что от этого мимолётного контакта под ногти словно вонзились тысяча наэлектризованных иголок.       — Хорошо. После последнего урока буду ждать тебя у ворот, — она сует телефон в карман и уже собирается уходить, но Ксавье, в непонимании изогнув бровь, её окликает:       — Стой, что? Зачем?       — Я не знаю, где в Джерико находится ремонт телефонов, Ксавье, — обернувшись, с нажимом, будто дураку круглому, чеканит Уэнсдей. Смотрит в его растерянные глаза, почти физически ощущая, как её затягивает в их древесную зелень; это отвлекает, заставляет вонзившийся через пальцы ток собираться где-то под грудью клубочком накала, не даёт сконцентрироваться, нервирует. — Очевидно, ты должен сопроводить меня, чтобы показать путь.       — Э-эм, прости, Уэнсдей, но сегодня я не смогу, — он поднимается с места, складывает скетчбук и карандаш с ластиком в сумку. — Я должен закончить картины для весенней выставки, а мастерская доступна только до восьми часов. Если я зачащу пропуски, то ничерта не успею, а мне бы этого не хотелось, понимаешь? Моя первая крупная выставка… Это важно для меня.       Она хмурит кончик брови и с лёгким недоумением произносит:       — Я точно помню, как ты рассказывал, что тебе запретили посещать мастерскую после прошлогодних событий.       — Ага, но брат Руби устроился в Невермор секретарём нового директора и теперь у неё — у нас обоих, точнее — есть неограниченный доступ в арт-класс, под бдительной опекой школьной администрации, считай — на ежедневную подготовку к выставке, а Руби и так два вечера отработала за меня, так что…       Руби. Кто такая Руби? Уэнсдей хмурится ещё пуще, старательно копошась в мыслях — у неё ведь безупречная память на имена и лица, и уж имя и лицо какой-то там Руби — первой и единственной Руби в академии Невермор — она бы запомнила. Но как бы она ни усердствовала, вспомнить Руби не может. Это нервирует. Тоже.       Она приоткрывает рот, намереваясь спросить, но отчего-то все слова встают в горле противным комковатым спазмом. В конце концов, Ксавье первым прощается с ней — торопится, говорит, на следующий урок — напоследок лишь слегка изогнув губы.       Ей не нравится это «слегка» вместо «широко и солнечно». Ей не нравится кислый узел, резко возникший где-то под диафрагмой вместо горячего клубочка. И ей определëнно не нравится имя «Руби».       А с лицом, которому это имя принадлежит, она встречается тем же вечером: когда уходит вместе с Инид из учебного корпуса в общежитие и по пути вдруг замечает, как из восточной двери возникает долговязая фигура Торпа — и рыжеголовое нечто, жизнерадостно скачущее вслед за ним.       — А я говорю маме «мам, мне шестнадцать, а не шесть, я не стану точить клыки о костный мячик!..» Эй, Уэнсдей, ты слушаешь? — Инид останавливает поток болтовни и легонько толкает подругу плечом. — Что случилось?       — Кто такая Руби? — прицельно спрашивает Аддамс, зная, что Инид — главный источник новостей обо всех социальных новшествах Невермора. Взгляд прикован к удаляющейся по кампусу парочке, мечется по спине Ксавье, по девчонке, сканирует, вскрывает.       — Ты про Ру-Ру? — наивно уточняет Синклер.       Ру-Ру. Что за нелепость, имя, как из детской книжки. Уэнсдей кивает и для облегчения наводки добавляет:       — Её брат работает секретарём у директора Бланшара.       — Да, точно, ты про Ру-Ру! — обрадованно кивает Инид. — Это новенькая, перевелась из ирландской академии для девочек в начале семестра. Она из какого-то древнего рода фейри или типа того, прикольная девчонка, мы с ней сидим вместе на физике, она лучшая в классе, а ещё классно рисует, я подписана на её профиль в Тви, погляди!..       — Ясно, — обрывает Уэнсдей — как сухим наждаком по дереву. Инид убирает едва вытащенный телефон обратно в карман розовой шубки, пожимает плечами и возобновляет полный сокрушений рассказ о каникулах, проведённых с вечно придирчивой миссис Синклер и сумасшедшими братьями, погрызшими Инид все туфли.       Аддамс откровенно не слушает. Ступает бок о бок с соседкой, скрипя тяжёлыми подошвами по снегу, а голова повёрнута в совсем другую сторону. Ксавье и Руби заходят за угол и пропадают из поля зрения Уэнсдей. Последнее, что она видит — его широченную улыбку, обращённую к новенькой. Светлую, с лучистой, она уверена, морщинкой в уголке глаза. Улыбку, которой он обычно встречал её.       Идут в арт-класс рисовать вместе, легко складывает два и два Уэнсдей. Наедине, вероятно; Ксавье не любит присутствие посторонних во время работы. Не любил. Исключением была только Аддамс, и то потому, что заявлялась без спросу, когда сама захочет, а Ксавье не осмеливался выгонять. И что-то в этих размышлениях оставляет на корне её языка осадок столь горький, что ядовитая настойка Мортиши показалась бы патокой, сладкой жидкостью для полоскания рта, которую Инид использует перед свиданиями с Аяксом.       Фейри, значит. «Прикольная» по оценке сливок местного мейнстримного общества в лице Инид, умная, раз прослыла лучшей в классе, весёлая, судя по улыбке Ксавье. И рисует круто — с ним, для одной выставки, в одном кабинете, наедине.       Если бы не февральская изморозь, Уэнсдей бы поклялась, что её вот-вот хватит тепловой удар. Иначе бы откуда взяться этому премерзкому жару, вспыхнувшему в груди, лбу и на ушных раковинах?       — Ты знала, что в средних веках бытовало поверье, что фейри похищают младенцев из колыбелей и заменяют своим потомством, а человеческого ребёнка поедают живьём? — сама не зная зачем, бросает невпопад Уэнсдей.       — У тебя действительно старомодный взгляд на вещи, мисс Шерлок. Руби очень клёвая, и она точно не собирается никого похищать! И уж точно не съедать!       — Жаль. В таком случае она не стоит моего внимания.       И Уэнсдей честно придерживается этого вывода: рыжая грива, увивающаяся за Ксавье, вылетает из её мыслей вместе с детским книжным Ру-Ру, заменённая сиквелом романа, виолончелью и уроками. Не плохая память, что вы — всего лишь утилизация мусора, очистка вируса подобного тому, что поселился в её телефоне. Ничего не изменилось — ни в самой Уэнсдей, ни вокруг неё; Торп по-прежнему сидит с ней на ботанике, провожает до кабинетов и присылает фотки своих последних работ, как будто Уэнсдей действительно есть дело до того, что он там рисует. Пустая трата его времени и сил, считает; скука и глупость, она говорит; но всё равно зачем-то отвечает на каждую скучно-глупую смс-ку — из чувства долга за прошлый год и вежливости, банальной вежливости. Только и всего.       Нехотя признаёт, — её успокаивает эта стабильность. Когда, как и на каникулах, на углу стола лежит телефон и периодически вибрирует от сообщений Ксавье, когда она садится на своё место в классе плотоядных растений и видит его приветственную улыбку, когда его высокая тень сопровождает её к ланчу и до следующего урока, не докучая бессмысленной болтовнёй в стиле Инид, но делясь по-настоящему занимательной информацией — например, о древнем шифре в одном из дневников в библиотеке Белладонны, или новой документалке про Дамера на «Нетфликс», или о том, что его отец согласился выслать открытку с автографом для Пагсли. Ей никогда не нравилось тесное присутствие человека рядом с собой, но к Ксавье она привыкает. Он — это приемлемое постоянство, которое помогает там, где не справляются виолончель и набор для таксидермии. Это не нужда до страстных стенаний а-ля Гомес Аддамс, но и не что-то, что она бы без раздумий отшвырнула прочь. Это порядок, способ удостовериться, что всё на своих местах: солнце светит, вода мокрая, так было и будет всегда, а улыбки Ксавье перед и после уроков — это норма. СМС-ки Ксавье — это само собой разумеющееся.       Вскоре она сдаёт телефон в ремонт (с помощью Аякса — Ксавье извинился и вновь сослался на подготовку к выставке, а Уэнсдей решительно проигнорировала скрутившийся от этого в животе узел, подозрительно напоминающий обиду) и на углу стола больше ничто не вибрирует. А через день, вместо привычной худой тени, ждущей её, как всегда, у кабинета первого урока — истории, её вдруг встречает звенящее ничего.       Уэнсдей замирает у двери, не обращая внимание на возмущённых за её спиной сокурсников. Пустота на месте Ксавье кажется оглушающей, словно она весь день провела в комнате сенсорной депривации и резко выбежала из камеры пыток в мир. На лице отражается тень замешательства. Вздрагивает, сжимает зубы и несколько заторможенно бредёт во внутренний двор на обед. Вообще-то, Уэнсдей любит обедать одна, но ей хочется… проверить. Удостовериться. Да. Может, Ксавье уже там, или заболел и не пришёл в школу; не то чтобы она беспокоилась, но…       И да, Ксавье и впрямь там. И новенькая феечка Руби, сидящая за столом экстрасенсов и заливисто хохочущая под его боком — тоже.       — Аддамс, никак небеса разверзнутся сегодня, раз ты почтила наш обеденный двор своим присутствием, — доносится справа хрипловатый голос. Бьянка Барклай улыбается ей и изгибает бровь, с беззлобным ехидством в глазах-океанах.       — Ты по делу, Бьянка? Потому что я не в настроении играть роль объекта тренировок по сарказму.       — Вообще-то, Снежная королева, я хотела пригласить тебя за наш столик. Кент остался на отработку у миссис Фриз и у нас освободилось место.       — С каких пор я меняю роскошь моего глубокомысленного одиночества на мозговыносящий поток пустых школьных сплетен?       — С тех самых, как я всаживаю в спину могущественного зомби-пилигрима меч и спасаю твою задницу. Да ладно, Уэнсдей, у нас приличный столик. Поверь, это намно-ого лучше, чем сидеть одной на морозе или в компании Мехов.       Уэнсдей смотрит на стол оборотней — Инид что-то оживлённо рассказывает под вой соплеменников — и невольно задевает взглядом близсидящую компанию экстрасенсов. Ксавье зажат с двух сторон одноклассником и новенькой, одет в форму академии, с неряшливым пучком волос на затылке; несколько русых прядок падают ему на лоб и Уэнсдей откуда-то прекрасно знает, что сейчас он зачешет их назад вместо того, чтобы убрать за ухо — так бы они перестали падать, но он не сделает, привычка у него такая, глупая. Она также знает, что сейчас он небрежно посмеётся, отведя взгляд — так он смеётся из вежливости, над шутками учителей или над острыми комментариями Уэнсдей, а в глаза глядит лишь тогда, когда рад от всей души. Только в чём заминка — Руби что-то говорит, пригнувшись к нему поближе, и Ксавье небрежно смеётся, но взгляд не отводит. Уэнсдей почти видит перед собой охровую крапинку среди зелени его радужек, просвет солнца в лесных кронах; будто это она, а не новенькая, сейчас прижимается к его плечу и с до диабетической комы сладкой улыбочкой заглядывает в глаза.       Омерзительно. Уэнсдей мотает головой; надо уйти. Но столик экстрасенсов находится напротив стола сирен, и ноги сами несут её к последнему, игнорируя метнувшуюся в спину ухмылку Бьянки.       — Ничего себе, какие люди, — присвистывает Дивина и пододвигается, освобождая место.       — Хорошо запомни этот момент, больше такой чести вашему столу никто не окажет, — Бьянка цокает и закатывает глаза на издёвку, а несколько других сирен смеются; мало-помалу, но ученики смирились, что Уэнсдей Аддамс — та ещё колючка, но и на её стебле способен распуститься цветок.       Ланч проходит… странно. По крайней мере, для Уэнсдей. Есть совершенно не хочется, а кишки всё равно отчего-то скручивает тошнотой, как при голоде. Всякий раз, стоит ей метнуть взгляд на стол психокинетиков — будто кулак вбивают в диафрагму и медленно сжимают склизкие внутренности, пока с тех не потечёт кровь и желудочный сок. Хорошее сравнение, можно и для романа использовать. Вот только вне бумаги ощущается совсем не хорошо.       Уэнсдей нравится всё нехорошее, но не когда она не способна проанализировать это. Она смотрит на Ксавье, болтающего в компании друзей и даже не замечающего её внимательный взгляд из-за столиков, смотрит на Руби, всё теснее и теснее прижимающуюся к его плечу. И не понимает. Это из-за неё он не встретил её после урока? Уэнсдей прищуривается, пронизывая своими глазами-колодцами новенькую, точно патологоанатом труп на вскрытии. Высокая, с красивыми локонами цвета жидкой меди, родинкой у чувственно улыбающихся губ и фигуркой ладной даже в унылой школьной форме. Конвенционально привлекательная; Уэнсдей знает — по статистике именно такие девушки становятся объектами мужского обожания. Талантливая, ноготки в краске выпачканы, заводная, вон, как то и дело хихикают над её шутками экстрасенсы, включая Торпа. Кому такая не понравится?       Уэнсдей чувствует, как вместо тошнотворного кулака в животе нарастает пламя. Это Уэнсдей анализирует безошибочно — это ненависть. Не подпитывающая вдохновение, а изнурительная, жгучая и кислая, как щёлочь после трупных костей, с горьким душком, туго сжимающим горло. Зубодробительная, зубоскальная ненависть. Ничего подобного она прежде не ощущала — ни когда родители подарили эксклюзивный набор топоров Пагсли, а не ей, ни в первую встречу с Инид, когда та назло ей включала попсу на всю громкость, ни даже когда поняла, что Тайлер и Лорел водили её за нос и заставили страдать близких ей людей. Эта ненависть иррациональна, волнообразна, выскальзывает из пальцев; Уэнсдей, как ни старается, не может поймать-понять её суть…       — Бьянка, смотри, новенькая уже и Ксавье обвила вокруг пальца. Не боишься прийти на весенний бал без пары? — подтрунивает Дивина. В Уэнсдей вспыхивает желание задушить её её же русалочьим хвостом.       Бьянка отмахивается:       — Мы с Ксавье решили остаться друзьями и нас это полностью устраивает. Да и потом, у меня с Лукасом…       — Ты даже на капельку не ревнуешь?       — Как говорится, прошлое остаётся в прошлом. Руби классная, они стали часто зависать вдвоём в арт-классе, и, ну, я рада, что он нашёл кого-то, с кем у него есть общие интересы, — говорит Бьянка, и в её голосе и вправду нет ни намёка на зависть или фальшь.       Тошнотворное пламя водоворотом вертится в центре туловища, и Уэнсдей понимает, что ей становится тяжело дышать. Безумие какое-то. Остаток ланча она упорно смотрит только в свой обед и старается не навострять уши на болтовню за столом экстрасенсов — но тело, будто захваченное чужим контролем, всё равно тянет взглянуть в ту сторону, жадно поглощая любой намёк на голос Ксавье. Или Руби. Или Ксавье и Руби.       Да что за.       — Эй, Уэнсдей, — он окликает её в коридоре после уроков, как обычно, с улыбкой; как обычно, чтобы проводить до общежития.       — Ксавье.       Уэнсдей не хочет признать, что испытывает от его появления облегчение. Сбавляет шаг, позволяет нагнать себя, занять законное место по правую руку и укрыть своей долговязой тенью. Думает, что сегодня, пожалуй, можно пройтись с ним и до комнаты.       — Прости, парни утащили во двор и мы с тобой разминулись. Я слышал, твой телефон в ремонте. Это объясняет, почему мои сообщения не дошли до тебя.       — Аякс был весьма любезен, сопроводив меня в город.       — Собираешься до гробовой доски припоминать мой отказ? — усмехается он.       — Обойдусь всего лишь гравировками на крышке, могильной плите и на дверях склепа.       — О чёрт, это была шутка? Уэнсдей Аддамс пыталась меня рассмешить? — Ксавье дурашливо заглядывает ей в лицо. Для этого ему приходится пригнуться, и если раньше его превосходство в росте раздражало её, то сейчас делает нервной, как в библиотеке днями ранее, пробуждает в животе трепет. Не тот полыхающий и выкручивающий кишки — не агрессивное бешеное пожарище, а мягкое пламя свечи, оплывающей по краям медленно-медленно, оставляя странное чувство ожидания. Большего.       Уэнсдей и сердится, и греется бесстыже-жадно в этом непрошеном, но всё равно приятном чувстве. Чувствует себя котелком на медленном огне. Хочет убежать подальше от его высокой тени и в то же время поселиться в этом уютном мраке, как летучая мышка в норке.       Боже, она ведёт себя, как Инид. Её вот-вот стошнит себе же на туфли.       — Расскажешь — никто тебе не поверит.       — Ещё чего, это событие века я сохраню для себя. Когда ещё так повезёт простому смертному.       — Драматизируешь, — моргает Уэнсдей. — Как продвигаются дела с выставкой?       — Отлично, на самом деле. Я думал, напарник будет меня отвлекать, я ведь предпочитаю работать в уединении, типа чтобы лучше сконцентрироваться на идее, которую хочу изобразить, но с Руби у нас как-то сразу произошёл, знаешь, творческий коннект…       Коннект у них произошёл, надо же. Пожарище, мигом вернувшееся и ошпарившее всё тело, ошеломляет Уэнсдей своей силой и заставляет челюсти натужно заскрипеть.       — Хм.       — ...и мне нравится её стиль, а ей мой, хоть и по началу она назвала его «слишком мрачным», так что, да, думаю, всё пройдёт отлично, — пожимает плечами ничего не подозревающий Ксавье. Они останавливаются у двери их с Инид комнаты и Уэнсдей с удивлением осознаёт, что за застилающей голову алой пеленой вообще не помнила, как дошла.       — Мне нравится мрачность твоих работ. Она наиболее точно передаёт задумку картины, — говорит она.       — Я тоже так считаю. Спасибо, Уэнсдей, — мягко улыбается Ксавье и взмахивает рукой. — Ладно, м-м, мне пора, завтра вставать рано.       — Завтра воскресенье. Занятий нет.       — У большей части школы. А мы с Руби будем торчать за мольбертами, пока у нас не отсохнут пальцы, — фыркает Ксавье, ещё раз машет ей на прощание и уходит, покачивая хвостиком русых волос — похуже гипномаятника из косметички Мортиши.       Как ведром воды окатили. Ледяной. А затем ещё раз — кипячëной. Напоминает пытки над Пагсли, и ей отнюдь не нравится чувствовать себя на месте своего брата.       Хочется сделать что-нибудь с этим и сделать быстро, согнать этот отравленный пожар с груди, запорошить его работой что песком. Уэнсдей хлопает дверью комнаты, приветствует кивком погружённую в музыку и переписку Инид и порывисто топает к пишущей машинке. Вещь тут же спрыгивает с открытого на столе журнала мод и подгибает пальцы.       — Привет, Вещь. Ты достал бумагу?       Большой палец указывает на свежеприобретённую стопку для машинки.       — Отлично. Кажется, я придумала, чью смерть Вайпер расследует в десятой главе. Поищи в моём рюкзаке книгу о кельтских легендах.       Вещь вместо этого насмешливо стучит пальцами.       — Я не ревную! — шипит Уэнсдей; по счастью, Инид ничего не слышит за наушниками. — Ревность — следствие глубокой неуверенности в себе и проявление инстинкта собственничества. Оба определения — антонимы моей личности, поскольку я всегда уверена в себе и моментально купирую любые аналогичные животным инстинкты. Меня озарило маниакальное вдохновение, только и всего. А теперь неси книгу, пока я не заперла тебя в ящике! Совсем пальцы стёр об эти дурацкие журналы для подростков!       Следующие дни Уэнсдей считает одной большой насмешкой над собой, а пожарище внутри свирепствует со скоростью лесного, грозясь в скором времени перекинуться на окружающих и пожечь всё живое в академии не хуже огня Крэкстоуна в прошлом году. Новенькая стремительно взбирается на пьедестал школьной иерархии; Аддамс не думает о ней вообще — много чести — но вокруг неё теперь постоянно летает одно и то же проклятое имя, будто стая прожорливых кладбищенских мух — Руби то, Руби сё, Руби такая классная, она так стильно одевается, она так круто рисует, у Руби и Ксавье общие интересы, они вместе рисуют для выставки, они вместе рисуют, они вместе… — и Уэнсдей впервые в жизни жалеет, что у неё такая превосходная память на имена. И на лица. Потому что, заметив ненароком, как Ксавье и новенькая выходят из арт-класса с художественными принадлежностями в руках, она хочет стереть из памяти его смеющиеся глаза, обращённые к этой девчонке. Или выдавить. Положить их в банку и поставить на прикроватную тумбу, чтобы они были первым что она будет видеть, просыпаясь утром, и последним, прежде чем засыпать.       И хотя Ксавье проводит с ней время, теперь уже заметно реже. Прогуливаться по коридорам в одиночестве, для Уэнсдей — возвращение в привычную среду, однако та больше не кажется ей такой уж комфортной. Инид — не замена, хотя и очень старается; Бьянка — выбешивает своими издевательскими ухмылочками; Вещь — и так всегда был и будет рядом и уже замучал подтруниваниями на тему ревности; всё намекает, чтобы она перестала упрямиться и показала, наконец, кто здесь главная. Уэнсдей щерится, как кошка — вот ещё, позор-то какой, соперничать за мужское внимание. Но всё чаще ловит себя на мысли, что рыжеволосая голова, прижавшаяся к плечу Ксавье за ланчем, великолепно бы смотрелась над её кроватью в качестве трофея. Вместе с зелёными глазами, чьи охровые крапинки Уэнсдей всё больше жаждет присвоить себе.       Она даже не может написать ему — телефон ведь в ремонте, а попросить его у Инид — признать поражение, признаться себе, что есть внутри неё вещи, которые она контролировать не способна, которые не может отрефлексировать и усмирить. Потому огненная волна, омывающая позвоночник, достаёт еë регулярно, и раз от раза набирает силу — когда Руби и Ксавье появляются вдвоём на обеде; заходят вместе в арт-класс; идут по кампусу, что-то горячо обсуждая и хихикая, как герои из романтических комедий, до дыр засмотренных Инид.       Уэнсдей равнодушна к большинству жителей Земли, а к популярным гипержизнерадостным деткам испытывает лёгкое отвращение, но вот в этой фее её катастрофически, до зубовного скрежета бесит всё — и сверкающие морковные волосы до талии, живописно-красивые в свете зимнего солнца, и высокий рост, и свет, который она источает, появляясь за столиком экстрасенсов в своих цветастых юбках и платьях. Её бесит, что рисунки рыжей в твиттере действительно крутые и продуманные; её бесит ласковое Ру-Ру, которым она разрешает себя окликать «близким друзьям», отсылая на милую книжку про Винни Пуха; её бесит, что парни сворачивают шеи от восхищения, едва завидев Руби на горизонте.       Её бесит, что Ксавье, в сущности своей, в банальном хитросплетении XY-хромосом и инстинктов, с коими она, если вдруг что, ничего не сможет поделать, — ничем от других парней не отличается.       В прошлом году он сказал, что не может выкинуть Уэнсдей из головы. Сохранилось ли его влечение к ней за период каникул? Вероятно нет. Похоже, Ксавье усвоил, что бессмысленно стучаться в заколоченную наглухо дверь, и согласился на титанически выдавленный из неё максимум — быть друзьями. И это Уэнсдей бесит тоже. Что он так скоро сдался, что так легко прервал попытки, хотя изначально представлял собой смелого и упрямого человека. Не то, чтобы она удивлена — вкусы подростков имеют свойство меняться быстрее, чем цвет ногтей Инид. Наверняка она была лишь стадией, депрофазой в школьные годы, красивой трагедией для новенького полотна. Наверняка он давно нашёл себе новый источник вдохновения. И эти предположения не обнадёживают, хотя должны. Это…       Это «наверняка» до выжженного ядерного следа вместо сердца выводит Уэнсдей из себя.       Ну и пожалуйста, чёрт с ним. Она тоже найдёт, чем вдохновиться — благо, кельтские легенды изобилуют изображениями фейри, а фантазия на пытки у Уэнсдей всегда была отменной. Это пройдёт, потому что животные инстинкты легко подавляются. Переключаться в юном возрасте не составляет труда, будь ты хоть человеком, хоть изгоем. Вон, Инид — Аяксу надо только улыбнуться, чтобы отвлечь её внимание от целого мира. Уэнсдей старается не проводить ненужных аналогий с собой и Ксавье.       Они сами прекрасно проводятся, когда Ксавье появляется в библиотеке и машет ей рукой.       — Привет.       — Здравствуй, Ксавье, — ладонь наливается дрожью, не то от злости, не то от предвкушения; Уэнсдей покрепче перехватывает фолиант истории ведьмовства и прячет руку в рукаве. — Ищешь, чем занять вечер?       — Вообще-то, я очень долго искал моего друга.       И она не успевает одёрнуть себя — улыбается — правда улыбается, боже, она не должна ощущать такой прилив радости в своём очерствевшем сердечке, это отвратительно, её кишки скручивает, как тогда в коридоре, трепет взбегает по коже и шевелит волоски на затылке; посади еë на электростул, и вполовину так не поколотит энергией. Но Уэнсдей позволяет себе эту поблажку, спустя столько-то дней одиночества, и улыбается — этой малюсенькой, совсем микроскопической улыбкой, которую легко принять за защемлённый нерв или оскал маньяка. Ксавье точно заметит — всегда ведь замечал, пускай это частенько её раздражало.       Но вот только он не имеет в виду её: смотрит поверх её чёрной макушки и улыбается — во все зубы, дружелюбно; так, как должен был улыбаться ей.       — Ксавье, вот ты где! Господи, я чуть с ума не сошла, пока искала отдел искусств, я же здесь никогда не!.. О, приветик, — Руби вылетает из-за спины Уэнсдей словно из воздуха, и та инстинктивно отшатывается от её ярко-рыжей гривы, как от огня. — Ты та самая знаменитая Уэнсдей Аддамс, верно? Наслышана о тебе, ты та-ак круто расправилась с тем чокнутым пилигримом! А меня зовут Ру…       Уэнсдей не дослушивает — голос девчонки ввинчивается в её уши ударами электрошоковой терапии, и не в хвалебном значении — сжимает секунду назад улыбавшиеся губы и, гордо задрав нос, стрелой проносится мимо чуть не упавшей от такого напора Руби и изумлённо глядящего ей вслед Ксавье. В переносице пощипывает как от аллергии; дышать трудно, точно в лёгкие залили свинец. Ей хочется сбежать подальше, медленно вариться в огне из самоненависти, пока пар из ноздрей не повалит; ей хочется познакомить Руби с Железной Девой, стоящей в гараже Гомеса; ей хочется придушить Ксавье, а после выжечь на нем клеймо с её инициалами, потому что какое право он имеет разбрасываться своими улыбками и карие-зелёными взглядами, называть другую девчонку другом так легко, словно это не они чуть не сложили друг за друга головы в прошлом году, словно не Аддамс он все каникулы напролёт слал фотки со своими картинами, словно это простое слово «друг» не было для них — для неё — испытанием, содранной бронёй, обнажившей неоднократно раненную мякоть; ей хочется выть от несправедливости, ибо почему эта другая отбирает у неё солнце, воду, всем доступные обычные вещи, кто она вообще такая, чем заслужила, почему она имеет право растаптывать её порядок, почему, почему…       Вещь чувствует её паршивое настроение, а потому быстро спрыгивает с пишущей машинки и уступает место хозяйке без обычных прибауток. Уэнсдей пишет, пишет, пишет, как заведённая, подушечки пальцев натурально горят от старания, затем выходит на балкон, играет на виолончели сонату Шнитке, царапая о струны обожжённые пальцы, и вспоминая, как в пятом классе участвовала в школьном шоу талантов: лишь потому, что увидела в кабинете директора приз для победителя — кривой оловянный кубок в искусственной позолоте, и решила без грамма сомнения: «Он будет моим».       Может, в этом всё дело? Уязвлённое самолюбие? Уэнсдей бы устроил такой расклад. Ей же всегда было важно чувствовать свою непревзойдённую властность, самодостаточность во всём, за что бы она ни бралась. Ничего такого, с чем она раньше не сталкивалась; получит другую игрушку, помучает её и успокоится. Эта ревность исправима и её легко задавить под грудой саморефлексии. С этим инстинктом можно работать. Это пройдёт.       Но когда её мысли возвращаются к ухмылке Ксавье и новенькой, щемящее грудь одиночество накатывает на неё с силой, вряд ли зарегистрированной в хоть одном научном исследовании. Это пройдёт, правда? Это пройдёт…       — Инид, прекрати так громко смеяться. Ты мешаешь мне думать.       — Прости, прости, я просто!.. — Синклер заливается безудержным смехом, подскакивает через комнату к Аддамс и тычет той в нос смартфоном. — Ребята из Белладонны шипперят Ксавье и новенькую, представляешь? Шипперят, я тебе рассказывала что это значит — в смысле, хотят, чтобы они после выставки признались уже, что встречаются, я имею в виду, это же всем очевидно!..       И, наверное, где-то тут она смиряется. Не окончательно, со скрипом, но не в духе Уэнсдей прятаться от испытаний — она предпочитает смотреть боли, уж так вышло — непредсказуемой, пролетевшей мимо её острого глаза за каникулы, а может, и того раньше, — в лицо. Это изрядно фрустрирует, ведь боль в понимании Уэнсдей — это не плохо. Это самая понятная эмоция в природе, самая честная и предсказуемая. Боль даже умеет быть забавной, особенно когда она не испытывается, а причиняется.       Когда Роуэн швырнул её в дерево, было просто больно. Когда пилигрим всадил ей в живот нож, было умопомрачительно больно. Когда стрела прошила плечо насквозь, было великолепно больно.       Но сейчас… сейчас ей было. До ужаса. Невыносимо.       — Привет, Уэнсдей.       Ботаника, неделю спустя. Прямая осанка, неторопливые, грациозные движения рук, перелистывающих страницы. Она молчит; не удостаивает его взглядом, ни мускулом не реагирует, усиленно вчитывается в новую тему в учебнике. Ксавье, неловко помявшись на месте без ответа, аккуратно присаживается рядом с ней.       — Знаешь, мы закончили с подготовкой раньше срока, и всю неделю до выставки я буду свободен. Как смотришь на то, чтобы поискать сегодня со мной потайную комнату в штабе Белладонны? Там есть один интересный…       — Нет.       Рубит словами под корень — и тесака не надо. Вспомнил, как же. Может, она и проворонила момент, когда поддалась своим инстинктам, но гордость-то всё ещё при ней.       Ксавье умолкает на полуслове, однако достаточно быстро оправляется:       — Хотя бы дослушай…       — Почему бы тебе не спросить Руби? — с вызовом спрашивает; от её голоса веет холодом по меньшей мере антарктических айсбергов. — Уверена, её творческий подход пригодится в расшифровке потайного хода больше моего.       Ксавье выглядит абсолютно сбитым с толку.       — Причём здесь она?       — Резонно предположить, что тебе приятна её компания, учитывая, сколько времени вы провели за общей работой.       — Но я хочу пригласить тебя, а не её, — загадочно произносит Ксавье.       — А я отвечаю на твоё приглашение отказом. Это всё. Будь так любезен, не отвлекай меня от занятий, — чеканит Уэнсдей. Уши предательски пылают, но, благо, она предусмотрительно занавесила их выпущенными из кос смоляными локонами.       Звенит звонок; студенты лениво заползают в оранжерею, рассаживаются по местам, наполняя кабинет торопливым галдежом, пока не пришёл учитель. Её грызёт любопытство: двинуть головой влево или хотя бы краешком глаза поглядеть на Ксавье, — за шумом не заметит же, верно? — но из чистого упрямства и гордыни она сдерживается.       — Уэнсдей, ты что… ты ведь не ревнуешь? — вполголоса тянет Ксавье, и в его тоне отчётливо слышно недоверие собственным же словам и удивление ими же.       Вопреки здравому смыслу и упрямому порыву моментально возразить — факт того, что он даже не допускал, что она может взревновать его, злит Уэнсдей только сильнее.       — Ещё раз такое скажешь, и ни один судмедэксперт не определит причину твоей внезапной остановки сердца на уроке плотоядных растений, — стальным голосом процеживает Уэнсдей — бескомпромиссно серьёзно, но Ксавье не придаёт угрозе значения, вернее, расценивает ту по-своему — она кожей, этими проклятыми колючими мурашками повсюду, чувствует, как широченно он ухмыляется, будто только что ему свалили на голову миллион.       Слава духам, начинается урок; Уэнсдей отсаживается от него чуть ли не на самый край и все сорок минут пялится на испещрённую мелом доску как на самое интересное зрелище в мире, решительно игнорируя брошенные украдкой, полные счастливого неверия взгляды с его стороны. После урока Ксавье предано ждёт её у кабинета; она делает вид, что не замечает его и проносится мимо, но он всё равно пружинисто ступает следом, как верный пёс, не доставая её ни улыбками, ни расспросами. Кажется, он крепко о чём-то задумался. Прощается с ней у кабинета, мягким низким голосом обещая «скоро увидеться», после чего уходит на свой урок. Уэнсдей не прощается в ответ, но сердце в груди колотится, как сумасшедшее.       На следующий день она отпрашивается в медпункт из-за мигрени в виду очередного видения и, ступая вдоль опустевшего пятиугольного двора в соседний корпус, замечает одиноко сидящую за столиком экстрасенсов фигурку Руби. Новенькая что-то увлечённо вырисовывает в блокноте, но, услыхав гулкий шаг по вымощенной тропе, поднимает голову. Голубые глаза расширяются в радостном изумлении.       — Уэнсдей? О, как здорово что я тебя встретила! Погоди, мне нужно кое-что тебе отдать!       Девушка вытаскивает из сумки книгу и торопится к Аддамс, цокая каблучками по камням. Уэнсдей молча оглядывает её. Рыжие волосы, очаровательно заострённые ушки фейри, изящное тело, столько светлых эмоций на лице; любой художник потеряет голову от такого чуда. Рисовать-то её наверняка куда как интереснее, нежели какое-нибудь монохромное бесчувственное нечто.       — Мы с тобой вместе ходим на древнюю литературу, помнишь? Профессор Грин попросил вернуть тебе копию романа, которую ты забыла на прошлом занятии.       — Спасибо.       — Он также просил передать, что предпочёл бы не просыпаться каждое утро со змеями на подушке… что бы это ни значило.       — Впредь пусть помнит, что я не люблю, когда меня поправляют во время обсуждения латиноязычной литературы, в которой, очевидно, я разбираюсь лучше всех, — Руби белеет, а Уэнсдей встаёт в полоборота — ей лучше не находиться рядом с этой девчонкой дольше одной минуты, если, конечно, та не торопится умереть молодой. — Если это всё, я пойду.       — Постой, — девушка неловко комкает край пиджака, кусает губу, и с надеждой заглядывает в глаза Уэнсдей: — Ты… В общем, можешь, пожалуйста, убедить Ксавье не отказываться от аренды для него студии в центре Джерико? Мой папа, он занимается продвижением молодых художников и… я присылала ему фото наших работ, пока мы готовились к выставке. Он считает, что у Ксавье большой потенциал, и очень хочет помочь.       Уэнсдей смотрит на рыжую с деланным равнодушием.       — Ты можешь поговорить с ним сама.       — Думаешь, я не пробовала? — беспечно фыркает девушка. — Он жу-утко упёртый: «мне не нужна его помощь, это слишком, я справлюсь сам»! Боже мой! Тяжело, наверное, с таким встречаться?       — Тебе видней, — не уловив намёк, буркает Уэнсдей — очень тихо, чтоб Руби не слышала. — С чего ты взяла, что он прислушается ко мне?       — Конечно прислушается! Не может не прислушаться, блин, он только о тебе и говорил с первого дня подготовки к выставке! Даже если ты попросишь достать тебе звезду с неба, бьюсь об заклад, он это сделает. Влюблённые парни такие предсказуемые, согласись? — хихикает Руби и подмигивает ей, и от этого Уэнсдей впору бы скривить уголок губ, но она стоит с абсолютно каменным лицом и пялится на беззлобную ухмылочку новенькой, как на чудо природы. В сознание её приводит резкая трель звонка; Руби ойкает, быстро прощается и убегает, а Уэнсдей чувствует, как жгучая боль заполняет грудную клетку.       И на этот раз, боль от пожара, наконец-то, — ей нравится.

***

      — Соседка, тебе посылка! — чирикает Инид, вприпрыжку приближаясь к столу Аддамс. Уэнсдей оборачивается, хмуро рассматривая коробку в её руках.       — Могу заверить, что в последние несколько недель я ничего не заказывала.       — О мой Бог, а вдруг это какой-то злой розыгрыш? Или посылка от маньяка-сталкера, и внутри лежат твои фотки и чья-нибудь отрубленная рука?! — всерьёз пугается Инид — видимо, опять смотрела ужастик вместо того, чтобы спать.       — Дай сюда, — тут же воодушевляется Уэнсдей и перехватывает посылку. Бдительный Вещь уже тащит ей канцелярский нож.       С хрустом и треском коробка распахивается; Инид, Уэнсдей и Вещь синхронно заглядывают на дно.       — Чёрный георгин, билеты в кино на… «Пилу 12» и твой телефон? — в недоумении морщится волчица. — Обмельчали нынче маньяки.       — Наверное, пробуют особый творческий подход, — снисходительствует Уэнсдей, блестящим, словно небо в звездопад, взглядом исследуя починенный телефон, что в суматохе последних дней совсем запамятовала забрать из ремонта.       Включает его. Одно-единственное сообщение. Огненный водоворот внутри набирает силу, сжимается и замирает, съежившись до размера сладостно греющей тело, вечной свечи.       «Ты знаешь, что больше всех мне нужна твоя компания». И фото рисунка — чёрно-белый профиль её, сидящей в кабинете ботаники: челюсти сжаты, губы-бантик надуты, а взгляд недружелюбный совсем, мечет молнии, куда там до нежной весёлой фейри — но всё равно нарисован идеально, с безусловной любовью, как самое восхитительное видение из всех.       Уэнсдей бы рассвирепеть на себя или Вещь, отстукивающего «а я же говорил», писать роман, заняться самоанализом. Не будет.       Вместо этого моргает. Нет, не пройдёт.